Читать книгу - "Страсти и человеческий выбор - Дубинская В.В."

зала, ни этой музыки. Мне не было здесь места. Я был совершенно одинок. Хотелось плакать. Тряпка. Мой друг закончил отрывок. Я взял себя в руки, поздравлял его, говорил, какой он молодец. Отвратительно. Я говорил, что думал, но я притворялся. Терпеть себя не могу. Я – лицемер.

Так ли это? Неужели он и вправду плохой человек? Что случилось с этим человеком на экзамене? Знакомы ли вам ситуации, в которых вы хотели бы радоваться за людей, а испытывали непонятную горечь и неловкость за свои мысли?

Австрийский психотерапевт Альфрид Лэнгле относит чувства зависти и ревности к чувствам, возникающим при потере себя [40]. То есть, если возникает ситуация, в которой наша самооценка не укреплена, не устойчива, мы можем ощутить падение нашего достоинства. Последовательность чувств при этом будет следующая [40]:

– потерянность; нехорошо, неловко («задет за живое»), ранимость («потерял самоотношение»);

– отчужденность, одиночество («больше не удерживаю свое место среди людей»);

– странность, пустота («больше не удерживаю свой вес как личности, не выдерживаю сравнения, выпадаю из сообщества»);

– ощущение ничтожности и непринятости другими (боль «входит под кожу»);

– обида за себя, жгучая зависть («если рядом находится человек, который получает недостающее мне признание, который имеет вес и ценность»).

Лэнгле говорит в своих лекциях о зависти: «Зависть – это чувство, связанное с потерей себя, своего достоинства. Это чувство обиженной, обойденной личности» [40]. Как это грустно! Как жалко человека в таком состоянии, как хочется его по-хорошему пожалеть, помочь ему опомниться, подняться «с колен». В самом чувстве зависти нет ничего плохого, хотя оно переживается как чрезвычайно неприятное. Оно указывает на слабое место в самоценности человека. Однако в связи с личностной потерянностью мобилизуются защитные реакции, «деревянные солдаты Урфина Джюса». В начале книги мы говорили о том, что защитные реакции очень нам преданы, но, к сожалению, «туповаты». Что могут сделать эти простые защитники, не обладающие знаниями психологии? Наши защиты идут самым простым, прямым путем: если «хозяин» унижен, «хозяин» стал «меньше ростом и весом», то надо унизить и уменьшить другого, в сравнении с которым «хозяин» проигрывает! И в нас срабатывает механизм обесценивания, а в голове рождаются фантазии о фиаско того, рядом с которым зависть имеет стимуляцию. Обращаю внимание: это спонтанные, непроизвольные реакции. Мы их не можем контролировать, пока они не перешли в действия. Мы можем их заметить, понять, остановить, простить себя за них и начать действовать осознанно.

Если мы вернемся к ситуации нашего музыканта, мы можем увидеть, что его проблема в неверной оценке своих переживаний, которые он так великолепно для нас описал. Он воспринял их как свою сердцевину, как будто реакции есть он сам. А он был всего лишь ранен, и его зависть указала на место его ранения: на его самоценность как музыканта, а если точнее, на его самоценность как человека, имеющего способности определенного уровня. Наша незрелость может стремиться к перфекционизму, чтобы добиться неуязвимой высоты, чтобы никто не мог запустить в нас разъедающую зависть и скинуть нас с пьедестала. Однако чаще всего наши таланты имеют определенный уровень в шкале, где 0 – это «нет способностей», а 10 – это «гениальность». Это 4, 5, 6, 7 – средние величины, которые достойны нашего уважения, но которые требуют работы над смирением и укреплением самооценки. Имею ли я право играть или писать музыку, если я не Амадей Моцарт? Могу ли я издать книгу, если я не Лев Толстой? Достойно ли заниматься психотерапией, если я не Милтон Эриксон? Можно ли петь, если я не Витторио де лос Анхелес или Федор Шаляпин? Зрелая самоценность – это способность ощущать свое достоинство даже рядом с великими.

Айн Рэнд «Источник»:

…Бессильная злоба охватила Китинга с того самого мгновения, когда он услышал новости о Рорке, и не покидала, даже когда он забывал о причинах ее возникновения. Злоба волнами накатывала на него в самые неподходящие моменты, и он часто недоумевал: что же, черт возьми, происходит? Что меня сегодня так разозлило? И лишь некоторое время вспоминал: ах да, Рорк; Рорк открыл собственное бюро. И тогда Китинг спешил задать себе вопрос: «Ну и что с того?», понимая, что сами эти слова болезненны и унизительны, как оскорбление.

– Знаешь, Говард, я восхищаюсь твоей смелостью. Честное слово. У меня значительно больше опыта, да и профессиональная репутация повыше – ты только не обижайся, я ведь объективно говорю, – но я не решился бы на такой шаг.

– Не решился бы.

– Выходит, ты первый совершил прыжок. Так-так. Кто бы мог подумать?.. Искренне желаю тебе всяческих удач.

– Спасибо, Питер.

– Я думаю, ты добьешься успеха. Я в этом не сомневаюсь.

– Неужели не сомневаешься?

– Конечно. Ни капельки. А ты разве сомневаешься?

– Я как-то об этом не задумывался.

– Не задумывался?!

– Не особенно.

– Так значит, Говард, ты все-таки не уверен в себе. Так?

– А почему ты спрашиваешь с такой радостью?

– Что?! Нет, конечно, не с радостью. Просто я беспокоюсь за тебя, Говард. Сейчас, в твоем положении, никак нельзя терять уверенность. Так у тебя есть сомнения?

– Никаких...»

«Китинг переделывал свой проект пять раз. Он ненавидел его. Ненавидел каждую балку еще не рожденного здания. Во время работы у него дрожали руки. Он не думал о чертеже, над которым работает. Он думал о своих соперниках, о человеке, который может победить и которого публично провозгласят более достойным, чем он, Китинг. Питеру страстно хотелось знать, что этот другой будет делать, как он решит эту проблему, как одержит верх. Китинг должен был побить его, все остальное не имело значения. Не было больше Питера Китинга, было только всасывающее устройство, походившее на одно тропическое растение, о котором он слышал. Оно втягивает насекомое в свою полость, высасывает из него все соки и таким образом обеспечивает себе существование…»

Люди часто путают чувства, реакции и действия. Наша личность богата переменными: меняются чувства, ощущения, импульсы, реакции, желания. Наша суть