Читать книгу - "Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта"

за кем ухаживают, вынуждены находиться вместе постоянно. Лекарство для ума – это ведь почти всегда диалог, но этот диалог настолько затуплен, что идеально укладывается в описание голосов Розенхана: «полый, пустой, нум». Пятнадцать или двадцать минут на выписку рецепта растягиваются на двадцать четыре часа пустого бесцельного времени. Встречаются же такие пары или семьи, что сидят в ресторане и смотрят каждый в свою тарелку, никакого общего языка, кроме несуразных реплик вроде: «Ну как, вкусно?» – «Ну да». То же разложение человеческого опыта подтачивает и наши «Хаверфорды». Записи Дэвида Лури в духе «При всем моем здравомыслии и опыте я оказался ошеломленным и беспомощным» и «Я выглядел и чувствовал себя одинаково измученным» в медицинской карте сводятся всего лишь к формуле «проявляет писательское поведение». То же можно было бы сказать и о мемуарах Пауля Шребера – вся их суть растворилась бы в одном клише.

Женщина вопит: «Мама, мама, мама!» – но никто ее не утешит, и она так и будет кричать. А что для нее можно сделать?

Вечерние таблетки уже выданы, отбой. Санитар или медсестра время от времени заглядывают, чтобы убедиться, что этот бесформенный комок, именуемый ее телом, все еще существует. Принять лекарства, вести себя тихо, существовать – три шага к успешной жизни в любом подобном учреждении.

Проблема, однако, выходит далеко за пределы Хаверфорда, хотя, изучая, каким он был в те годы, я поняла: место это выглядело даже мрачнее, чем его описывал Розенхан. Один психиатр, работавший там в 1970‐е, назвал его «темной зловещей пещерой». Медсестра, которая работала там в период с 1967 по 1972 год (именно в ту пору, когда там находился Розенхан), подала в суд на учреждение. Она регулярно докладывала руководству об увиденных нарушениях – тщетно. Наконец решилась дать интервью Philadelphia Daily News. В ее обвинениях звучало все. Сексуальное насилие – и между самими пациентами, и со стороны работников, допускавшихся в отделения. Отсутствие медперсонала на рабочем месте. Если Розенхан писал о враче, прячущемся в клетке, то в реальности многие врачи и медсестры попросту не появлялись на работе. Повторю: цифры, приведенные Розенханом, казались мне даже завышенными. Врачи раздавали медсестрам подписанные бланки рецептов, позволяя им самим решать, какие лекарства и когда выдавать.

Тот Хаверфорд лишь сильнее размыл грань между историей, которую о своем поступлении рассказывал Розенхан, и тем, что Кэхалан обнаружила в его записях. Невозможно узнать, что учреждение могло сделать с медицинской картой, как невозможно понять, что сам Розенхан мог сотворить с данными о людях, выбирающихся из своих «пещер». И все же ясно одно: Дэвид Лури и был Дэвидом Розенханом, что стало очевидно сразу после публикации статьи в Science.

Та медсестра, Линда Рафферти, возможно, сталкивалась с Розенханом во время одного из своих «выходов». Быть может, они даже фиксировали одни и те же вещи письменно: она – по одну сторону стекла, он – по другую.

Во время работы над книгой, размышляя о природе «больниц безумия», я получила уведомление о судебном иске против Фэрфакса – психиатрической клиники, которая пыталась удержать мою родственницу через тайное заседание о недобровольной госпитализации и накачала ее препаратами до состояния, в котором та едва могла держать рот закрытым, захлебываясь слюной. Иск подала некая Кэрол Джейсон, поступившая туда по направлению из приемного отделения, у нее были странные мышечные спазмы. Для нее клиника оказалась «омерзительной», и, хотя она сама подписала согласие на прием, уйти оттуда захотела буквально сразу. Но ей этого не позволили. В отчете упоминаются и другие больницы, привлеченные к ответственности за то, что удерживали пациентов силой, получая доход благодаря их страховкам. Управляют этими учреждениями коммерческие компании, зачастую огромные корпорации, для которых поток «помощи безумным» поставлен на конвейер.

Под управлением компании Universal Health Services, владелицы Фэрфакса, находится еще 167 таких же больниц. История Розенхана вовсе не завершилась: Хаверфорды у нас никуда не делись. Мест для людей в психиатрическом кризисе катастрофически мало, и потому такие Фэрфаксы могут оставаться и жестокими, и прибыльными одновременно. Многие – если не большинство – оказавшихся в кризисе в итоге попадают в тюрьму. Освободившись, они лишаются тех конских доз лекарств, что им давали, и их состояние часто ухудшается. Если же кому‐то «везет» избежать тюрьмы, он рискует угодить в тот же Фэрфакс, истекая слюной под действием препаратов в запертых стенах, или в больницу Western State Hospital, про которую говорят: «Это все равно что попасть в ад». Даже история Гарри получила продолжение: его дочь Элизабет страдала расстройством пищевого поведения и оказалась на стационарном лечении в психиатрической клинике. Делясь впечатлениями, она вспоминает, что чувствовала себя, как в тюрьме, где ее накачивали лекарствами, после которых она лишалась всяких чувств.

Проблема психиатрических отделений и больниц – «адских ям», как сама Кэхалан их называет, – имеет множество причин. Это и система страхования, и жажда прибыли. И, конечно, общественное равнодушие: до тех пор, пока кто‐то не сталкивается с таким опытом лично, как Розенхан, как я, как моя семья. Насилие здесь всегда отражает саму суть отношений, в которых вся власть сосредоточена на одной стороне. Найдутся ли среди сотрудников лечебниц сегодняшние Филиппы Пинели и Эрнсты Пиницы, кто проверяет сотрудников на элементарную человечность? Пауль Шребер, к примеру, платил в Зонненштайне жалованье рабочего просто за то, чтобы оставаться там, и больше года ждал встречи с доктором Вебером, который тем временем увлеченно разглядывал черепа. Возможно, настоящая «сестра Рэтчед» просто импровизировала на скучной пустой работе, чтобы ее заполнить.

В 2001 году Нэнси Андреасен выпустила новую книгу Brave New Brain: Conquering Mental Illness in the Era of The Genome («Дивный новый мозг: победа над психическими болезнями в эпоху генома»). В ней она провозгласила истину, достойную нового века: речь шла уже не о нейромедиаторах, а о роли генов и нейронаук в понимании психических заболеваний.

«Пора, когда мы можем объявить настоящую войну психическим заболеваниям и получить толику надежды, что в конце концов одержим победу, наконец наступила, – пишет она. – Могущественные инструменты генетики и нейронаук в ближайшие десятилетия будут объединены, чтобы создавать более здоровые, более совершенные мозги и умы». Я читала исследования Андреасен, которые она проводила в Айовской писательской мастерской, посвященные биполярному расстройству и литературному творчеству. Мне понравилось, что психиатр старалась найти хоть что‐то положительное в моем диагнозе. Но ее слова, с их военным пафосом и обещанием создавать «лучшие мозги», пугают меня. Вести войны, водружать знамя победы – над человеческим сознанием.

В своей книге «Великий притворщик» Кэхалан не назвала эксперимент Розенхана фальсификацией. Она писала, что он «выявил нечто подлинное» – выделение курсивом принадлежит ей. Кэхалан предполагает, что Розенхан