Читать книгу - "Франкизм в Испании. Истребление несогласных - Пол Престон"

красивым и довольно застенчивым тридцатишестилетним профсоюзным деятелем. Он родился в Эрратсу на севере Наварры. Бедность его семьи вынудила его в возрасте пятнадцати лет эмигрировать в Аргентину. Там Сабальса работал в ужасающих условиях, что побудило его вступить в профсоюз. Всегда стремившийся к самообразованию, он сумел стать школьным учителем, а потом и директором школы. В Испанию вернулся в 1929 году. Живя в Хаке в Пиренеях, Сабальса стал активным членом UGT. В 1932 году он переехал в столицу Наварры, Памплону, где приложил немало усилий для создания местного отделения FNTT. Среди всех провинций Испании в Наварре правые были одними из самых влиятельных и жестоких и грубо нарушали республиканское социальное и трудовое законодательство. После победы на выборах правой коалиции в Наварре, как и на юге страны, местные землевладельцы отказывали в работе членам профсоюзов и игнорировали существовавшее социальное законодательство[253].

Новое радикальное правительство было вынуждено защищать интересы землевладельцев – как в силу настроений более консервативных его членов, так и в силу зависимости от голосов CEDA. Его приход к власти как раз в то время, когда в Германии и Италии набирал силу фашизм, укрепил в социалистическом движении веру в то, что только революционное восстание могло предотвратить установление правой диктатуры. Внутри FNTT Сабальса начал выступать за всеобщую забастовку, чтобы положить конец притеснениям со стороны работодателей. Более старшие руководители UGT не одобрили этой опрометчивой, по их мнению, инициативы, которая, кроме того, могла ослабить будущее восстание против возможной попытки создания авторитарного государства. Подозрения в намерениях правых усилились после назначения в начале марта тридцатидевятилетнего Рафаэля Саласара Алонсо министром внутренних дел.

Саласар Алонсо поспешил созвать подчиненных, отвечавших за общественный порядок, и изложить свои «антиреволюционные» планы. Главой Гражданской гвардии являлся бригадный генерал Сесилио Бедиа де ла Кавальерия. За полицию и Штурмовую гвардию отвечал генеральный директор службы безопасности капитан Хосе Вальдивия Гарси-Боррон, друг Алехандро Лерруса и человек твердых реакционных убеждений. Вальдивия заверил Саласара Алонсо, что они могут полностью положиться на главу Штурмовой гвардии, бескомпромиссного «африканца», подполковника Агустина Муньоса Грандеса, который впоследствии стал вице-президентом в правительстве Франко. Не менее благосклонно Вальдивия отзывался и о капитане Гражданской гвардии Висенте Сантьяго Ходсоне, яром противнике левых, руководителе разведывательной службы, созданной генералом Молой, и коллеге подлого Хулиана Маурисио Карлавильи. Наличие в его подчинении таких реакционных личностей вполне отвечало репрессивным амбициям Саласара Алонсо[254]. Он дал понять обрадованному генералу Бедиа де ла Кавальерии, что Гражданскую гвардию не нужно ограничивать в ее праве вмешиваться в социальные конфликты[255]. Неудивительно, что, когда весной 1934 года произошла серия забастовок отдельных профсоюзов, Саласар Алонсо воспользовался этим поводом для принятия жестких мер. Одна за другой забастовки в полиграфической, строительной и металлургической отраслях приводили в лучшем случае к тупику, а зачастую – к бесславному поражению.

Правые вряд ли могли быть более довольны Саласаром Алонсо. 7 марта он ввел чрезвычайное положение и закрыл штаб-квартиры молодежного движения социалистов, коммунистической партии и анархо-синдикалистской CNT. Его действия одобрил Хиль Роблес, который заявил, что до тех пор, пока министр внутренних дел таким образом защищает социальный порядок и укрепляет принцип власти, правительству гарантирована поддержка CEDA. В серии статей в El Debate подчеркивалось, что это означало принятие жестких мер против так называемой подрывной деятельности рабочих, возмущавшихся снижением заработной платы. Когда пресса CEDA потребовала отменить право на забастовки, правительство Лерруса в ответ объявило, что забастовки с политическим подтекстом будут жестоко подавляться. И для правой прессы, и для Саласара Алонсо все забастовки были политическими. 22 марта El Debate объявила забастовки официантов в Севилье и транспортных рабочих в Валенсии «забастовками против Испании» и призвала к утверждению антизабастовочного законодательства, такого же безжалостного, как в фашистской Италии, нацистской Германии и Португалии Салазара[256]. Правительство расширило свой репрессивный арсенал, увеличив численность Гражданской и Штурмовой гвардии, а также восстановив смертную казнь, отмененную в 1932 году[257].

Не все правые были так довольны, как Хиль Роблес. Один из создателей JONS, Онесимо Редондо, не нашел утешения ни в победе правых на выборах в ноябре 1933 года, ни в действиях Саласара Алонсо. В январе 1934 года он писал: «Готовьте оружие. Учитесь любить металлический лязг пистолета. Ласкайте свой кинжал. Никогда не расставайтесь со своей дубиной мести!» «Молодежь должна быть обучена физической борьбе, должна полюбить насилие как образ жизни, должна вооружиться всем, чем только можно, и любыми средствами уничтожить несколько десятков марксистских мошенников, которые не дают нам жить»[258].

Слабость JONS заставила Онесимо и Рамиро Ледесму Рамоса искать партнеров-единомышленников. Это привело к тому, что в середине февраля 1934 года JONS объединилась с Испанской фалангой, небольшой фашистской партией, которую возглавлял аристократ Хосе Антонио Примо де Ривера[259]. Ни Редондо, ни Ледесму Рамоса не беспокоило, что за два месяца до своего официального открытия в воскресенье 29 октября 1933 года Испанская фаланга приняла финансирование от наиболее консервативных кругов старых правых патрициев. Соглашение, известное как Pacto de El Escorial, заключенное Хосе Антонио Примо де Риверой с монархистами из Renovación Española, связывало Фалангу с военным заговором против Республики[260] Монархисты были готовы финансировать Фалангу, поскольку видели в ней инструмент политической дестабилизации.

Редондо и Ледесма Рамос, вероятно, были успокоены тем, что, когда начался набор в Фалангу, новым активистам предлагали заполнить анкету, в которой спрашивалось, есть ли у них велосипед – эвфемизм для пистолета, – а затем выдавали дубинку. Подготовкой ополчения Фаланги руководил ветеран африканских войн, подполковник Рикардо де Рада, который также был национальным инспектором «Рекете» и активно участвовал в заговоре против Республики[261]. В своей инаугурационной речи Хосе Антонио заявил о приверженности новой партии насилию: «Если наши цели должны быть достигнуты с помощью насилия, давайте не будем останавливаться перед ним… Убеждение очень хорошо в качестве первого инструмента коммуникации. Но единственное допустимое убеждение, когда оскорбляется справедливость или Отечество, – это убеждение кулаков и пистолетов»[262]. Хотя насилие становилось обычным явлением в политике Испании 1930-х годов, ни одна партия не превзошла Фалангу в ее риторике о «музыке пистолетов и варварском барабанном бое свинца». Представление политического убийства как прекрасного акта, а смерти в уличных боях как славного мученичества занимало центральное место в похоронных ритуалах, которые, в подражание практике итальянских фашистских сквадр, следовали за участием фалангистов в уличном насилии[263].

О слиянии Фаланги и JONS под пространным названием Falange Española de las Juntas de Ofensiva Nacional Sindicalista (Испанская Фаланга JONS) было объявлено в Вальядолиде 4 марта 1934 года в