Читать книгу - "Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта"

Пинель был уверен, что его пациенты не звероподобные и не потерянные – их психические состояния не могли быть отделены от их дарований. Он объяснял своей парижской аудитории, что «нынешнее состояние» его подопечных «происходит только от живой чувствительности и от психологических качеств, которые мы высоко ценим».

Ценность нейроразнообразия была для него очевидным выводом, сделанным из пребывания с безумными дольше двадцати минут. Пинель стал бы хорошим членом суда Шребера.

Хотя учебники по‐прежнему прославляют сбор доказательной базы Пинелем, его понимание термина «доказательства» зачастую ограничивается лишь симптомологией и классификациями (у него их было пять, и ни одна не включала кофеин). «Доказательства» также включали души его пациентов – информацию, которую он считал абсолютно необходимой: «их надежды и мечты». Пинель общался с пациентами по несколько раз в день и вел записи. Он верил не только в понимание утраченных надежд, но и в помощь по их восстановлению. Как и его ученик Эрнст Пиниц, подобные связи в своей работе он ценил превыше всего. Я вспоминаю слова Бук о том, что сами клиницисты получали бы удовольствие от работы, если бы только разговаривали с пациентами. Мы, подразумевала она, интересны.

Пинель верил, что лучшие импульсы человечества неотделимы от его безумия. Я не могу назвать эту идею опережающей свое время, она еще даже не дождалась своего времени. Пинель называл свой новый способ лечения психических заболеваний traitement moral («моральное лечение»). Термин в меньшей степени относится к моральности со стороны практикующего, скорее, к принятию психологического и гуманистического подхода. И хотя буквальный перевод слова moral вводит в заблуждение, он широко распространен именно в этом неточном значении.

У меня в жизни было два психиатра, которые были одними из лучших людей, которых я когда‐либо знала. Если использовать неправильный перевод термина traitement moral, они были моральными. Несколько других врачей относились ко мне с презрением. Один даже сказал, что если я не выложу ему все как есть, то могу попросту загубить себя, и злобно уставился на меня. Недавно ходила к еще одному психиатру на ознакомительную беседу (всегда настаиваю на них перед официальным приемом). Пока мы болтали о страховке, он отодвигал свой стул от стола понемногу, пока тот не начал скрести стену. Затем он поставил стул пациента – мой стул – на другой стороне комнаты, тоже почти уперев его в противоположную стену. Я тут же осознала, насколько отталкивающей была для него. В то время я пыталась найти замену своему текущему врачу: она поделилась, что у нее порядка пяти или шести сотен пациентов. Это чрезвычайно высокая нагрузка, но в моем городе, как и во многих других, выбор невелик.

Работы Пинеля получили широкую известность, и истории болезни, которые он опубликовал, стали чуть ли не обязательными к прочтению. Английский квакер[9] Уильям Тьюк был знаком с трудами Пинеля, но решающее влияние на него оказала смерть единоверки Ханны Миллс в соседней Йоркской лечебнице. Тьюк осмотрел местные палаты, и его возмутили условия содержания пациентов: повсюду царила грязь, а никому не нужные страдальцы были закованы в цепи, что ранее и вдохновило Пинеля на реформы.

Тьюк, не являясь врачом, сумел собрать средства и в 1796 году открыть небольшую лечебницу для душевнобольных в Йорке. Больница «Ретрит», как Бисетр в Париже, настолько сильно отличалась своим подходом, что тянула даже не на реформу, а на фундаментальное переосмысление человеческой жизни и человеческого разума.

Верить, что предоставление определенного образа существования лечит безумие, значит верить, что само безумие является ответом на существование. Пациенты в Йоркском «Ретрите» устраивали чаепития, шили и занимались садоводством, читали и даже могли позволить себе бокал портвейна или вина с печеньем хоть каждый день.

Методы, применяемые в Йорке, распространились в других странах благодаря работам, которые публиковала семья Тьюк, и через бывших пациентов. Томас Скаттергуд, дубильщик и депрессивный, беспокойный человек с чудесным прозвищем Печальный Пророк, нашел покой в психиатрической больнице «Ретрит». Затем он переехал в Филадельфию и в 1813 году помог основать квакерскую «Больницу Друзей» для лиц с расстройствами рассудка.

В 1783 году Бенджамин Раш, врач из Филадельфии, провел реформу в местной Пенсильванской больнице. Там, как во французских и британских лечебницах, за плату можно было прийти поглазеть и посмеяться. Один из подписантов Декларации независимости, Раш происходил из квакерской семьи, а также был аболиционистом[10]. По его приказу психиатрические пациенты Пенсильванской больницы в 1793 году, незадолго до выступления Пинеля перед Обществом в Париже, переехали в новопостроенное крыло. Там они спали в кроватях и могли свободно передвигаться и гулять. Раш писал, что с пациентами следует обращаться по‐доброму и никакое обещание, данное им, не должно нарушаться, но при этом отмечал, что «в лечении безумия следует применять террор». Его усилия проложили путь для дальнейших реформ, которые в XIX веке воплотила в жизнь Доротея Дикс, сумевшая убедить Конгресс и заложить основы системы государственных лечебниц в США.

Тот поворотный период принес «дух реформ» в практику психиатрии, по словам журналиста Роберта Уитакера. Злоупотребления положением и изоляция пациентов все сильнее уступали место моральному лечению и надежде пациентов. Новое движение выводило безумный мозг в центр внимания психиатров: врачи изучали не только сам орган, но и психику своих подопечных. Придуманное Христианом Рейлем слово psychiatrie само по себе было обещанием в полном соответствии с его смыслом.

Моральная терапия опиралась на добродетели среднего сословия и часто сопровождалась патерналистским[11] режимом. Пинель все еще применял кровопускание, если оно могло возыметь лечебный эффект (Пиниц от процедуры отказался), и даже блистеринг, хоть и весьма редко.

Перед лицом французской аудитории он признался, что иногда усмирял умалишенных «громовым голосом». Стоит помнить, что Пинель, как и Пиниц в Зонненштайне, имел дело с людьми, которые были доведены своим психиатрическим лечением до почти звериного состояния – и ни я, ни вы не избежали бы этой участи.

Слушатели Пинеля опасались безумных, поскольку считали их опасными и не поддающимися контролю. Пинель же заверял, что иногда на больных достаточно было просто прикрикнуть.

Мыслители вроде Мишеля Фуко, автора книги «История безумия в классическую эпоху», критиковали моральное лечение за попытку сделать из безумцев типичных буржуазных граждан. С этим трудно спорить, учитывая устраиваемые в лечебницах чаепития и концерты. Многое в распорядке дня Йоркского «Ретрита» будто бы сошло со страниц романа Джейн Остин. Моральная терапия выстраивала нормальность, чтобы втянуть в нее расстроенное воображение. Врач, таким образом, должен был создать рабочее определение нормального, которое, разумеется, было весьма субъективным.

Для меня «Ретрит» в Йорке – это не нормальность, навязанная безумию, а безумие, которое переопределяет и переизобретает нормальность. Безумный Шляпник тоже устраивал чаепития.

А