Читать книгу - "Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива"

уложенные локоны. Я была на ногах с пяти утра, несколько часов надо мной колдовали и суетились, мне хотелось есть. Я старалась сидеть на стуле как можно «легче», сознавая, что не должна помять костюм. Все было ужасно неудобно! Я была настоящей кинозвездой!

Моя «комната принцессы» имела только три стены, да и те кое-как скрепили с обратной стороны, но внутри них все было очень мило. Я мечтала, чтобы когда-нибудь у меня была изящная, женственная спальня, а не «функциональная» комната со сверхжестким матрасом и подушкой из конского волоса. Бабушка говорила: «Спи на плоском – укрепляет спину!» Моя мать конечно же соглашалась и добавляла к проповеди свой фирменный колорит: «Мягкие подушки – для тех женщин, которым нечего делать и которые целый день валяются в постели и едят шоколадные конфеты».

Мать опустилась на колени, чтобы снять с меня шлепанцы. Шесть человек помогли мне забраться в постель. Еще какие-то люди поправляли окаймленные кружевом простыни, шелковое покрывало, атласные подушки. Фон Штернберг придал моим плечам, шее и подбородку нужное положение и научил, когда, что и как произнести.

– Ангел, оближи губы! – подсказывала моя мать из темноты.

– СВЕТ!

Я знала, что нельзя смотреть прямо на пылающие софиты, потому что тогда из глаз потекут слезы и размажут грим. Вздохни, но не двигайся! Что фон Штернберг велел мне говорить? И когда? КОГДА мне это говорить? Она придет в ярость, если я не справлюсь! Ей будет стыдно за меня! Я должна знать, как снимаются фильмы, – Я СЕЙЧАС ЧИХНУ! СЕЙЧАС ТОЧНО ЧИХНУ! Или меня стошнит…

– ХЛОПУШКА!

– «КРОВАВАЯ ИМПЕРАТРИЦА» – СЦЕНА ПЕРВАЯ, ДУБЛЬ ПЕРВЫЙ!

Хлопушка прогремела как гром! Я В ПАНИКЕ! Я НЕ ХОЧУ СНИМАТЬСЯ В КИНО!

– НАЧАЛИ!

Я НЕ ЧИХНУЛА, МЕНЯ НЕ ВЫРВАЛО, И Я НЕ ОПОЗОРИЛА СВОЮ МАТЬ!

– СТОП! ПРОЯВИТЕ ЭТО!

– Хорошо, очень хорошо, Мария. Вот теперь передохни…

Мне давал режиссерские указания сам ДЖОЗЕФ ФОН ШТЕРНБЕРГ, меня не отругали да еще возвысили до обращения по имени – Мария, – и все это на протяжении ОДНОГО УТРА!

– Давайте попробуем еще раз, – сказал режиссер.

– ТИШИНА НА ПЛОЩАДКЕ! – прокричал помреж.

– Джо, – прошипела мать из-за камеры, – подушка промялась и дает тень на ее правую щеку. – И моя «горничная» ступила прямо в кадр, в «горячий кадр», как они говорят, расправила подушку, запудрила пуховкой блик у меня на носу и ретировалась, пройдя между стояками осветительных приборов.

– Все в порядке, – сказала она, – снимайте.

Поразительно, но моей матери сходили с рук такие вольности. Целый день она суетилась, все поправляла и во все вмешивалась, но никто не сказал ни слова и не попытался ее остановить. Меня это смущало. Конечно, если фон Штернберг не возражает, тогда все в порядке. Я уже была настоящим ветераном киносъемок, когда начали готовить мой крупный план. Придется долго ждать, пока установят свет и камеру, – может быть, мне можно выпить кока-колы? Или даже съесть сэндвич с желе и арахисовым маслом? Все равно грим придется подправлять. Моя мать, едва я высказала свои пожелания, бросилась исполнять их. Ну и ну! Действительно, в положении «звезды» что-то есть!

На площадке никого не было. Какая-то женщина пододвинула ко мне стул, села и с улыбкой спросила, не я ли Мария Зибер. Я сказала, что я, и она пожала мне руку.

– Сейчас мы проведем урок, Мария. – И она достала из своей вместительной сумки учебник, тетрадь, карандаши и резинки. Разложив картонную таблицу с алфавитом у меня на коленях, она показала на букву «А» и, не переставая улыбаться, ласково спросила:

– Ты знаешь, что это?

Я подумала, какая она милая, и решила подыграть ей. «А», – произнесла я, как умела, – на немецкий лад.

– Нет-нет, дорогая, это неправильно. Попробуй еще раз – ну? – Она постукивала пальцем по большой черной букве и все улыбалась.

– А, – послушно повторила я, начиная недоумевать по поводу всего происходящего.

Ее улыбка слегка потускнела.

– Нет, дитя, не «А-а-а-а». Ты же можешь произнести простое «Эй»!

Она немного расстроилась, я это видела. Я решила прочитать весь алфавит, чтобы показать, что я не совсем тупая:

– Это БЭ, это ЦЭ, это ДЭ, а только теперь ЭЙ.

Улыбка исчезла с ее лица, когда я показала на «Е», произнося его по-немецки, то есть так, как по-английски произносится буква «А».

– Что вы делаете с моим ребенком? Как вы СМЕЕТЕ? ДЖО! С Ребенком какая-то женщина! ПОСТОРОННИЙ на площадке!

Мать кричала. Как стая гончих псов, фон Штернберг и половина команды окружили прежде улыбавшуюся, а теперь до смерти напуганную леди.

– Так кто вы? – Голосом судьи, выносящего смертный приговор, фон Штернберг вел допрос, а мать с силой прижимала меня к своей грудной клетке. Моя макушка доставала ей до груди, но сейчас я старательно играла «маленькую», поэтому стояла подогнув колени.

– Но… но… Сэр, она девятилетний ребенок, снимающийся в кино! Она же должна нормально учиться! Я учительница студийной школы. Таков закон! – вопила дама в благородном негодовании.

Фон Штернберг был готов сказать ей что-нибудь примиряющее и выпроводить с площадки, но моя мать взвилась!

– Какой закон? Кто смеет говорить, что мой ребенок должен ходить в школу? Мой ребенок гениален! Ей не нужна школа. Она говорит на двух языках – а вы? Скажите своим начальникам – чему учить ребенка, решаю я, а не какой-то дурацкий закон! – Мать вошла в образ и играла «праведный гнев», выплескивая его на трепетавшую учительницу. – Мы здесь снимаем кино. Это стоит больших ДЕНЕГ – больше, чем вы заработаете за всю жизнь, – а вы лезете к нам со своими глупостями! Так что покиньте площадку и заберите ваш алфавитик! Моему ребенку предстоит КРУПНЫЙ ПЛАН!

Итак, участие в киносъемках дало мне следующее: краткий миг звездной славы, мой собственный голливудский стул и учительница, которая стала приходить к нам домой каждый день и учить меня произносить букву «Е» как «и-и-и», а не как «эй». Таков был закон! Даже Дитрих задело бы, если бы ее дочь ославили как прогульщицу. Также я узнала, что мне было, как я и подозревала с самого начала, девять лет от роду.

Мне нравилось, что наконец-то у меня есть нормальные уроки языка моей страны. Учеба моя не была регулярной, уроки сдвигались туда-сюда, в зависимости от расписания тех съемок, в которых участвовала я, и тех, которые, по мнению матери, можно было провести без моего священного присутствия. Никто из попечителей образования ни разу не пришел проверить, как в действительности обстоит дело. Не знаю, поспособствовал ли Paramount как-нибудь тому, что его звезду оставили в покое, но то,