Читать книгу - "Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива"

повернулась ко мне и показала на блюдо с крошечными жареными цыплятами: – Ешь, ангел, это тебе. Джо, где эскизы Трэвиса? Я думала, они будут здесь раньше нас. И у Нелли нет ни одного эскиза причесок. Что они тут делают в Paramount? Прячут джин W. C. Fields? Ты умолял меня «поспешить», а когда я примчалась, бросив все на бедного Папи, оказывается, что ты еще не закончил сценарий! – Она откусила огромный кусок ржаного хлеба, густо намазанного печеночным паштетом. – На шитье костюмов уйдут месяцы, а ты думаешь о каком-то неизвестном актере!

Фон Штернберг положил нож и вилку. Медленно вытер губы, откинулся на стуле:

– Мутти, тебе, по крайней мере, нравится этот дом, который я тебе нашел? – спросил он.

– Да, очень, очень импозантный, очень «звездный», в духе старых времен. Кухня хорошая – совсем не американская, ну и спален достаточно для моих чемоданов. – Она начала убирать тарелки. Фон Штернберг сказал, что его ждут на студии, и ушел, а я отправилась к своим радугам.

У ворот Paramount нас приветствовал Мак:

– Здравствуйте, мисс Дитрих. Привет, Хайдеде! Добро пожаловать домой!

Это был мой дом. Студии не меняются. Ну да, они расширяются и модернизируются, офисы украшаются окнами из черного стекла, но атмосфера, дух – неизменны. Извивающиеся проходы между площадками, заваленными кабелями, разбросанные тут и там треножники, генераторы, грузовики, микрофонные журавли, софиты, реквизит, ценное оборудование, сваленное в кучу за воротами за недостатком места; вон ковбой в запыленных сапогах беседует с команчем, а вон Саломея пьет кофе из бумажного стаканчика в тени фургона переселенцев. Везде делают декорации, жужжат пилы, а запах свежераспиленного дерева – мой самый-самый любимый. Пока мать занималась выражением своей досады в связи с Трэвисом, я бродила по студии и входила в курс событий. Мэй Уэст закончила сниматься в «Я не ангел», где главную мужскую роль играл наш продавец рубашек из «Белокурой Венеры». Мне нравился Кэри Грант, и я радовалась его успеху. Работа с Мэй Уэст была лучшим в мире «ускоренным курсом» комедийного искусства! К тому же он был ей симпатичен, и она старалась выложиться.

Я зашла в парикмахерский отдел. У них была новая кофеварка, но от грима пахло по-старому – жиром и кольдкремом. В кафетерии появился новый салат. В целом же не изменилось ничего – спокойствие и безопасность моего мира были нерушимы.

Прибыл фургон с нашими вещами. Мы распаковывали складские коробки с надписью «Студия. Гримерная». Полотенца, коврики для ванной, посуда, пепельницы и сигаретницы, зеркала, грим, шпильки, карандаши, ручки, точилки, пачки бумаги, резинки, фотооткрытки, граммофон, пластинки, вазы, телефонные книги, какие-то особенные вешалки и термосы… Я спешила. Надо было выполнить просьбу – мать уже ждала меня. Я торопливо искала ту коробку, которую помогала складывать после «Песни песней», с пометкой «Для уборки». Поскольку все было написано по-немецки, находить нужные ящики всегда приходилось мне или маме. Пока звезда Paramount первой величины боролась со своими любимыми микробами, я искала одну-единственную коробку, на которой не было указания ее содержимого – только номер 1. Мать боялась, что коробку с надписью, даже немецкой, «Дитрих. Куклы» непременно украдут. Возможно, она была права. Ведь эти куклы были не только талисманами Дитрих, но могли по праву и сами считаться своего рода кинозвездами. Они сидели на туалетных столиках Лолы в «Голубом ангеле», Эми Джолли в «Марокко» и Хелен Фарадей в «Белокурой Венере». Контрабандой проникающие в каждый фильм Дитрих, они и сейчас найдут себе местечко – даже в империалистической России.

Мы еще только-только готовились к съемкам, когда мне подарили пару гончих, наверно, чтобы холмистые лужайки не пустовали. Они были точь-в-точь свои глянцевые фарфоровые копии и носили претенциозные клички, данные явно в насмешку: Молния и Вспышка. Но у них была километровая родословная, и еще мою мать тронул их очень уж хрупкий вид. Она не ошиблась и на этот раз: обе собачки умерли на другой же день от двусторонней пневмонии. Собак заменили четырьмя кроликами, которые стали размножаться с ужасающей быстротой и радостно скакали, выедая проплешины в роскошных лужайках.

День ясный, жаркий, солнце ослепительное; сейчас восемь утра, мы завтракаем на веранде; мать читает нашу библию – ежедневный «Голливудский репортер». Все, кто так или иначе связан с кинобизнесом, потребляют его каждое утро вместе с апельсиновым соком. Мать никогда не пьет апельсиновый сок: «Только американцы способны вдарить кислотой, да еще со льдом, по пустому желудку!» Она читает «Репортер» за кофе и сигаретой. Сегодня «мальчики» явились на «божественную яичницу» Марлен. Закончив восторгаться ее фирменным вариантом холестериновой смерти мгновенного приготовления, они сосредоточенно приканчивают все, что осталось на столе. Мать говорит:

– «Репортер» пишет, что Майер подумывает о Джанет Макдональд в «Веселой вдове», просто смешно! – Она никогда не любила Джанет Макдональд. – Ну скажите мне, как люди ходят на эту слащавую кривляку? Эти ее вечные розочки на всем, чуть приоткрытые губки, переливчатый голосок, шелковые туфельки, семенящие мелкими шажками, – сплошной «трепет». Как «изячно»! Нельзя же принимать все это всерьез! Неужели она делает большие сборы? Шевалье говорит, что терпеть ее не может. Как-то он мне сказал, что от нее пахнет дешевым тальком, а я спросила: «В каком месте ты нюхал?» Конечно, он ошалел и не нашелся что ответить.

Со льстивой аудиторией моя мать давала волю своему острому как рапира языку и развлекалась от души. Я сидела и ждала, надеясь, что она быстро покончит с «Репортером», чтобы самой почитать его. Но сегодня некогда – мы едем на студию сочинять платье для первого выхода в «Кровавой императрице».

– Юная! Юная! Она должна быть ЮНАЯ, Трэвис! Юную Дитрих надо делать совсем не так, как других актрис! Никто же не поверит в девственную чистоту. Дитрих должна выглядеть гипертрофированно юной!

Я не совсем поняла про «девственную чистоту», но чувствовала, что по сути она права. Фон Штернберг мне рассказывал, что ей предстоит сыграть большой путь – от молоденькой девушки до императрицы. По своему обыкновению, Дитрих думала подчеркнуть в своей героине внешнее перевоплощение, которое стало бы опорой актерской игре.

Трэвис покраснел больше обычного. Он был ужасно чувствителен к критике, особенно со стороны своего самого драгоценного достояния. Возможно, инстинкт говорил Трэвису, что Дитрих тоже блистательный художник и потому необходима ему для поддержания репутации; но в то же время ее талант не мог не беспокоить самолюбие Трэвиса.

Во время их перебранки, которую мать назвала бы «дискуссией», я взяла со стола тяжелую пачку эскизов и разложила их на полу. Моя мать предпочитала смотреть на