Читать книгу - "Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива"

охраны идет за ней в кусты – и вдруг на экране затемнение. По мне – бессмыслица, но после этой сцены мать больше не изображала «девочку». Говорят, фон Штернберг буквально вздохнул с облегчением в тот день, когда его звезда перестала порхать, опустила знаменитые веки и вновь подставила свое лицо под его изысканное освещение.

Папиляйн,

Наконец-то у меня есть время написать тебе. Сегодня у меня первый выходной, да и то потому, что прошлую неделю работала вечерами. Похоже, фильм удастся. Фото тебе уже посланы. Может быть, что-то уже дошло. Джо очень мил – счастлив, что мне все еще интересно. Что мне все небезразлично, в том числе и он сам. Я выгляжу лапочкой в фильме, очень молодой, повторяю, в фильме. В жизни у меня на щеках морщины, как ты уже успел заметить. Я просто старею. Маска от Ардена, которую прислала Томи, очень хороша, но у меня пока нет хорошего ночного крема.

Здесь тепло. Сегодня получила телеграмму из Вены, где идет снег. Он пишет ласковые письма, но кому это помогает? В понедельник я подписываю страховку на твое имя в сто тысяч долларов в случае смерти и в двести тысяч – смерти в результате несчастного случая. (Разумеется, я умру не в постели).

Тебе надо приехать на следующий фильм и работать с нами. Подумай, пожалуйста, – твое присутствие было бы очень полезно. Первый раз в жизни мы будем получать гонорар с проката. Ты мог бы нам очень помочь, если бы работал в компании.

Люблю тебя, Мутти

На что мой отец ответил:

…о твоем и Джо предложении приехать работать с вами над следующим фильмом. Звучит заманчиво – но на какую работу ты определишь «мистера Дитриха»?

Пока снимали «Кровавую императрицу», я почти не виделась со своими учителями. Мой скучающий охранник и главный садовник подрались: подстригая газон машиной, садовник наехал на спящего в траве охранника и срезал мыски с его только что купленных двухцветных ботинок. Горничную с сильным немецким акцентом застукали за примеркой чулочных поясов моей матери. Наш любвеобильный шофер, по слухам, сделал «что-то возмутительное» то ли с прачкой, то ли с подручным мясника. Розовый сад пожирали ненасытные гусеницы, а новая собака, по-моему, чау-чау, слопала кролика – их уже было шестьдесят – на завтрак! Иногда трудно было решить, где интереснее – дома или на студии!

По утрам в воскресенье мать выпивала большой стакан теплой воды с английской солью, пытаясь сбросить вес за свой единственный выходной день. В перерывах между позывами в туалет мы отвечали на письма и делали телефонные звонки. Сначала папе:

– Папи, если я вдруг убегу, поговори с Котом.

Он знал о процедуре с английской солью и не нуждался в объяснениях.

– С Джо опять стало трудно! Я не виновата, если Купер все время лезет в мою уборную… – смеялась она. – Я сказала уборную! Правда, Папи!.. И Морис постоянно звонит. Каждый вечер я готовлю ужин для Джо, а утром варю ему мясной бульон для студии. Гансу я только перезваниваю, когда ему меня плохо слышно, и все равно он сердится! Он не понимает, что я здесь только ради него… Скорее, поговори с Папи…

Она понеслась в туалет, а я взяла трубку, чтобы не разрывать связь с Парижем:

– Привет, Папи. Как твои камни?

Отец не успел закончить отчет об урологическом статусе своего организма, как мать вернулась и возобновила разговор:

– Папи, ты бы позвонил Джо!.. Скажи ему, что я люблю только его. Поэтому я и нахожусь здесь и снимаюсь в таком сложном фильме. Неужели я должна все время делать это с ним, чтобы он мне поверил? – Она сунула мне черно-золотую трубку и прошептала: – Детка, скажи Папи, что скучаешь по нему.

– Папи, это опять я. Я по тебе скучаю.

Он ничего не ответил, поэтому я продолжала:

– Как Тами? Она получила мое письмо, где я ей рассказываю, как моя новая собака съела кролика? Можно мне поговорить с ней одну минуточку?

Мама вышла из комнаты, говорить надо было быстро.

– Тамиляйн? Как я по тебе скучаю! Да, с фильмом все в порядке. Все такое русское – тебе бы понравилось. Но здесь нет ни одного настоящего русского – нигде! Как бы мне хотелось, чтобы ты приехала! У нас тут есть колибри, и их крылышки действительно гудят, когда они ими машут. Вот бы тебе на них поглядеть! Напиши мне письмо, пожалуйста, я тут же отвечу, обещаю. Я тебя люблю. Поцелуй Тедди. – Я положила трубку за мгновение до прихода мамы.

Затем она позвонила в Берлин:

– Муттиляйн, ты получила фотографии? Да, они очень красивые. Конечно, большие портреты будут сделаны только после окончания съемок. Да, очень тяжело, но мне нужны деньги. Если тебе что-нибудь понадобится, позвони или телеграфируй Руди – он в Париже. Да, дай трубку Лизель… Ты, дорогая? Да, я работаю. Это эпохальный фильм, и господин фон Штернберг делает из меня красавицу. Нет, именно он делает! Он делает меня красивой. Я сказала Мутти звонить Руди, если ей что-нибудь нужно или она вдруг захочет уехать. Что? Лизель, эту линию не прослушивают – они еще не зашли так далеко! Хорошо, но не забывай, что я говорю из Америки. Здесь все спокойно. А вот и Ребенок… – Она поманила меня рукой. – Поговори с Лизель… Она все так драматизирует!

Я взяла трубку:

– Тетя Лизель, вам бы понравился наш новый дом. Он похож на испанский. В саду есть настоящие банановые пальмы, а розы растут на маленьких деревьях, а не на кустах! – Она не произносила ни слова в ответ, поэтому я спросила: «Тетя Лизель, что с вами?»

– Кот, скажи Киске, чтоб не присылала эти американские газеты… Почту вскрывают, а если придут с обыском… Скажи ей, пусть пишет осторожнее!

– Хорошо, тетя Лизель, скажу. Не волнуйтесь, пожалуйста. Целую вас. – Я передала трубку маме.

Она сказала какие-то теплые слова сестре и повесила трубку.

– Лизель и вправду боится! «Они» – то, «они» – это! Вечно этот Гитлер! Хоть бы какой-нибудь еврей убил его, да и дело с концом. Ангел, сейчас мы позвоним в Вену Гансу.

И я снова проделала все хитрые маневры, которые нужны были в 1934 году, чтобы соединиться с Европой. Когда наконец телефонистка позвонила, мать перенесла телефон в спальню и говорила с Яраем несколько часов. Брайану мы не звонили. От него все еще не было известий. Де Акоста пребывала в состоянии «трагической мрачности», сознавая, вероятно, что ее