Читать книгу - "Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков"

Живописцы уступали по доходам верхушке московской артистической элиты, но находились в общем «тренде лучшей и более веселой» жизни. Она оставляла в прошлом моду на революционный аскетизм и звала к иному. «Стало принято хорошо одеваться… <…> Чаще теперь посещают дорогие рестораны, ездят на курорты. У наиболее удачливых появились личные машины»[1739]. Лидером советского художественного рынка второй половины 1930-х годов был друг Модорова Александр Герасимов. Его «Первую конную» закупочная комиссия оценивала от 50 до 75 тысяч рублей[1740]. В среде благополучных художников и архитекторов побеждала мода на буржуазный быт с диванами а-ля Луи XVI, лионской бронзой, стульями петровской поры и старыми картинами в роскошных рамах[1741]. В этих сытых домах перемены к лучшему казались столь несомненными, что там обсуждали слухи о возвращении в Россию Коровина, А. Бенуа, Шагала, Лукомского, Билибина и других. Впрочем, расслабляться все равно не приходилось. Рост потребностей порождал стремление зарабатывать еще больше, а значит, вел к напряженному многостаночничеству, за которым тянулись характерные проблемы тех лет. Художественные материалы – кисти, белила, краски, особенно хорошего качества, – оставались страшным дефицитом. Их нельзя было достать ни за какие деньги. А уже заработанное тоже легко в руки не давалось. Принято было везде задерживать выплаты, их приходилось выбивать ценой большой нервотрепки. Игорь Грабарь писал Чуковскому: «В последнее время все учреждения и организации стали в подражание Наркомпросу камаринскими мужиками и никому ничего не платят. В шести местах мне должны – либо тянут до бесконечности, либо вообще не платят, хотя не платят ласково и с извинениями»[1742].

Как бы то ни было, жизнь, казалось, шла в гору. Этому впечатлению не мешали даже царапающие душу встречи Модорова с менее удачливыми коллегами, которые существовали, перебиваясь с хлеба на квас. Так мыкался Малевич – больной, безработный, но все еще не утративший надежды. По воспоминанию Марианны Модоровой, он бывал у них на Мытной и даже останавливался на ночлег, когда приезжал в Москву по своим делам[1743]. Известно, что Малевич предлагал услуги[1744] стройкому Городка художников[1745] примерно в то время, когда Модоров вошел в его состав[1746].

В 1930 году в семье художника родился сын Саша, и через некоторое время Модоровы решили, что им надо искать более просторное жилье на Масловке. К 1936 году в новом доме[1747] семью ждала трехкомнатная квартира, а Федора Александровича – просторная мастерская, располагавшаяся по соседству[1748]. Жена и дети стали реже видеть Модорова из-за хлопот, связанных с будущим новосельем. Он обживал мастерскую, много работал; в часы отдыха принимал в ней гостей. Его дочь Марианна вспоминала о предшествующем времени с большой теплотой: «В нашу квартиру на Мытной приходили портретируемые герои. Папа сидел за мольбертом… мама читала или шила, мы с братом играли… Когда папа уставал – брал гитару, и я пускалась в пляс. Иногда папа пел романс „Тихо и плавно качаясь“, „Кудеяра“, которого я особенно любила…»[1749] Счастливое детство, почти «рай». Федор Модоров действительно был хорошим, заботливым отцом и мужем – это видно по его письмам. Однако кризис среднего возраста не обошел художника. Среди посетителей новой мастерской оказалась молодая женщина, в которую он влюбился. Тут придется сказать, что Федор Александрович, как и многие люди артистической профессии, не был однолюбом[1750]. До поры его интрижки начинались и заканчивались на орбитах, которые не пересекались с жизнью близких, – дорожа семьей, он очень следил за этим. В случае с новой знакомой Модоров слишком увлекся. О его неверности стало известно Валентине Ивановне. Ситуация усугубилась тем, что она ждала третьего ребенка. Простить мужа не смогла, а в минуту отчаяния отказалась выносить его сына. В этой драме затерялась одна комедийная деталь. Первый брак Модорова был законным, оформленным надлежащим образом. Дать развод жена не согласилась, и художник, по утверждению близких, вторую половину жизни фактически прожил двоеженцем. Спустя несколько лет время подлечило раны всех пострадавших от разрыва, но они так и не зарубцевались до конца.

Федор Модоров. Портрет маленького сына Саши. Начало 1930-х. Из собрания А. Ф. Модорова

Федор Модоров. Фото. 1920-е. Из собрания А. Ф. Модорова

Еще все вместе. Модоровы на даче. Фото. 1934–1935. Из собрания А. Ф. Модорова

На первых порах Модорову, видимо, хотелось решительно подвести черту под прошлым, если расстаться мирно не получилось. Как говорила Надежда Мандельштам, наблюдая писательский быт в знаменитом доме в Лаврушинском переулке, там «все было новое – новая жена, новый ребенок, новые деньги и новая мебель»[1751]. На Масловке избыточность новизны уравновешивалась для Модорова старым окружением. Соседями его новой семьи стали люди, про большинство из которых он мог бы сказать, что «съел с ними пуд соли». Теперь все были объединены не только общим прошлым, но и местом жительства. С годами у большинства обитателей Масловки будет расти усталость от многолетней «скованности одной цепью». К кому-то Модоров охладел именно поэтому, с другими его развели деловые конфликты и обиды, наконец, многих пьющих коллег он чуждался из-за своей давней нетерпимости к спиртному. Зато крепла дружба с Александром Герасимовым, художником большого дарования, чего не отрицали и самые ярые противники, которых хватало. Одним из них был его однофамилец – Сергей Герасимов. Обоих часто спрашивали, не родственники ли они. Оба в качестве ответа привычно использовали одну и ту же остроту, говоря, что «даже не однофамильцы». Авторитетнейший исследователь советского изобразительного искусства А. И. Морозовo называл Александра Герасимова «неистощимым певцом партийных съездов… поэтом занавесей красного бархата, золотой резьбы красных лож, хрусталя люстр, богато вылепленных капителей»[1752]. Модоров пробовал использовать герасимовский «инструментарий» в некоторых собственных подходах к созданию картин «большого стиля» – из этого мало что получалось.

Фотография начала строительства 1-го производственного дома Городка художников. РГАЛИ

Новоселы 1-го производственного дома Городка художников. Фото. 1930-е. РГАЛИ

Два Герасимовых в разношерстном МОССХе обрели положение теневых лидеров главных враждебных групп. Никакие другие советские мастера искусств не имели такой истории противостояния, как живописцы. Реформа 1932 года, которая свела непримиримых противников, была своего рода «операцией по принуждению к миру» на условиях власти. Художники, привыкшие к существованию в кругу единомышленников и борьбе лагерей, будучи «примиренными» сверху, утратили азарт и волю к общественной жизни, чувствовали себя дезориентированными фальшью искусственного единения. Когда миновало первое чувство новизны с неясными ожиданиями какого-то чудесного преображения, всем стало очевидно,