Читать книгу - "Русский мотор - Виктор Гросов"

получении денег и передал обязательство мне. Я прочёл его стоя, ещё раз посмотрел на подпись Бурова. После уплаты долга у нас оставалось четыреста рублей, а ближайшие заказы были обеспечены и материалом, и деньгами на жалованье.

Во дворе Шатов укладывал инструмент. Корнеев, приехавший принимать экипаж, сверял принадлежности со списком. Я показал ему запасные части и отдал записи об уходе; сведения о работе двигателя мы заранее переписали для себя.

Следом за мной вышел Миша. Глухов остановился в дверях цеха.

Машина завелась привычно. Шатов прислушался к мотору, проверил управление и посмотрел на меня. Я только тогда заметил, что всё ещё стою перед колесом, и отошёл.

У ворот Антон Лукич пропустил подводу с нашими втулками, потом выехал сам. Я стоял на тротуаре, пока экипаж не скрылся за поворотом.

Вернувшись во двор, заглянул в сарай. На полу осталась деревянная подкладка, которую мы клали под домкрат. Я поднял её и отнёс к инструменту.

До вечера нашлось немало дел: мы с Глуховым разобрали очередь ремонтов, я ответил на письмо заказчика, просмотрел записи по повреждённым валам. Несколько раз ловил себя на том, что прислушиваюсь к воротам: в это время обычно возвращался Антон Лукич.

Когда я пришёл к Вере, в лавке ещё были покупательницы. Она кивнула мне и продолжила показывать перчатки. На краю прилавка громоздились коробки с только что привезёнными лентами. Я снял пальто и спросил, куда их поставить.

Вера объяснила, как разобрать товар. Я сверял обозначения на коробках, отделял тёмные ленты от светлых и складывал упаковку. Она изредка показывала, куда переставить очередную стопку, не прерывая разговора с покупательницей. Я любил наблюдать за ней в лавке: с какой уверенностью она подбирала оттенок, как умела настоять на своём и в то же время не обидеть даму, которой хотелось совсем неподходящей вещи.

Когда посетительницы ушли, Вера закрыла последнюю коробку.

— Продал?

Я рассказал о расчёте, о четырёхстах рублях, оставшихся в кассе, и о Шатове.

— А с заказами теперь успеете? — спросила она.

— Сегодня втулки отправили. Те самые, из-за которых станок оставили.

Вера подошла и обняла меня. Я прижал её к себе, и мы постояли возле прилавка, слушая стук колёс за открытой дверью.

— Всё посчитали, денег хватило, — сказал я. — А в сарай заходить тошно.

Она чуть отстранилась, чтобы взглянуть мне в лицо.

— Мне тоже жалко. Я уже придумала, что возьмём с собой осенью. Остановились бы где-нибудь, пообедали. Хоть раз ты не спешил бы обратно на завод.

Я помнил этот разговор и дорогу, по которой мы собирались ехать. Пока обсуждали, казалось, что остаётся только дождаться хорошего дня.

— Я другую сделаю… — начал я и осёкся.

— Ты и так об этом думаешь.

— Только когда — не знаю.

Вера кивнула и снова прижалась ко мне. Ей нравилось ездить рядом, оглядываться на прохожих и просить, чтобы я прибавил ходу. Я обнял её крепче.

Позже, когда мы убирали товар, я передал поклон Трефиловой. Рассказал, что наконец отвёз ей рисунок и объяснил, почему поездки не будет.

Вера помнила про обещанные обозначения.

— И что же, понравился ей рисунок?

— Кажется, да. Только прождала она его больше года.

Вера усмехнулась и подала мне пустую коробку.

Лавку мы закрыли позднее обычного. Вера предложила чаю, и я остался. Пока она хлопотала в задней комнате, я сидел за маленьким столом и слушал, как звякают чашки.

Она устроилась напротив и попросила рассказать об осмотре машины. Я начал с Корнеева: как неловко было отвечать на его вопросы и как обрадовался его похвале. Потом вспомнил Шатова, покупателей, Аркадия на конюшенном дворе. Вера слушала, иногда спрашивала, а когда чай остыл, подлила горячего.

Глава 25

13–14 июня 1896 г. Петербург.

Утром в сарае разгружали заготовки. Двое рабочих поддели ящик ломиками, подложили под него короткие катки и подвинули к стене, туда, где стоял экипаж. Я остановился в дверях, мешая вынести освободившиеся доски.

Один из рабочих попросил посторониться. Я шагнул на свет и некоторое время смотрел, как они устраиваются: тяжелое железо положили ближе к выходу, мелочь собирались разобрать по полкам. Глухов давно просил освободить для этого сухое место. Теперь все помещалось, а мне хотелось придраться хотя бы к ширине прохода.

Михаил присел возле раскрытого ящика и взялся вытаскивать стружку. Ученик работал медленнее обычного, то и дело поглядывая на ворота. Когда я спросил, все ли привезли по накладной, он поднялся и ответил, что еще сверяет.

— Все кажется, Антон Лукич сейчас приедет, а мы тут наставили, — добавил Миша, отряхивая фартук. — Я и вчера ворота держал, пока он за угол свернул.

Я тоже успел посмотреть на улицу и поспешил заняться накладной. Бумагу придерживал на крышке ящика, пока Михаил называл и пересчитывал заготовки. Закончив, велел ему отнести лист Лаптеву и собирался выйти, когда заметил за полкой угол плотной бумаги.

Это оказался рисунок первого рейса, который Лиза когда-то оставила у нас. Кто-то убрал его подальше от инструмента, да так удачно, что пришлось вытягивать лист обеими руками, стараясь сохранить надорванный край. На бумаге лежала пыль; я смахнул ее рукавом и развернул рисунок к свету.

Сестра изобразила экипаж во дворе: деревянный кузов, уложенный груз, Шатова на сиденье. Антон Лукич вышел особенно хорошо. Он подался вперед, держал управление обеими руками и смотрел так сосредоточенно, словно за воротами его ожидала дорога через горный перевал. Впрочем, перед первым рейсом мы все были хороши. Я тогда трижды обошел машину и все равно вспомнил о какой-то мелочи уже после пуска.

Шатов хотел показать рисунок жене. Помню, долго разглядывал, спрашивал, похож ли, и просил сестру при случае нарисовать его еще раз, чтобы было что повесить дома. А этот лист считал заводским и брать стеснялся.

Я понес находку в контору. Лаптев, наш счетовод, уже разложил на столе бумаги за вчерашний день и подшивал погашенное обязательство Бурову. Я задержался возле его стула и еще раз прочел отметку о получении всей суммы.

Сегодня наступал срок платежа, которым я столько времени изводил себя и домашних. Вчерашних денег хватило: тысячу двести получили за экипаж, столько же прибавили из заводской кассы и вернули Бурову все две тысячи четыреста. Свободными оставались четыреста рублей; средства на жалованье и принятую работу Лаптев отложил отдельно. Отдавать их в последнюю минуту кредитору нам хотя бы удалось избежать.

Счетовод показал