Читать книгу - "Русская Америка - Игорь Алмазов"

вкус во рту, какого нет, садитесь на палубу, где стоите, и не вставайте, покуда не пройдёт.

Он отложил уголь.

— А журнал?

— В журнал я вас не пишу, покуда вы держите всё это. Вы перестаёте прятать. Скажете мне сами, ежели что, в тот же час, как в октябре условились.

— Договор, — сказал он и подал мне руку, чёрную от угля.

Руку я пожал. Ранний лист с Фёдоровым лежал у меня за пазухой. Показывать его я не стал.

Про год из книги, который я помнил и не решался записать, на площади я не думал. Подумал на обратной дороге, глядя ему в спину, на то, как ровно он сидит на муле. Год этот был близко, и от нашего договора он не отодвинулся.

* * *

Вернулся я к воротам во втором часу. Матюшкин сидел на тумбе, красный, и во рту у него было кисло — я почуял за шаг. Рядом стоял испанец с береговой стражи, тот самый, и держал пустую тыкву. Литке был при мулах, один, и на Матюшкина не смотрел.

— Фёдор Фёдорович, о чём говорили?

— О чиче, Андрей Ильич. И он спросил, правда ли у нас на борту республиканцев возят. Я сказал, что у нас возят гвозди и сукно для Ситхи.

— А ещё что сказали?

Он подумал.

— Что лекарь у нас детей прививает. Он смеялся.

— Фёдор Фёдорович. Капитан велел о республиках не говорить ни шутя.

— Так я и не говорил. Я сказал, что возим гвозди.

— Вы ответили. Этого довольно. Теперь он знает, что спрашивать у нас можно и что отвечают.

Он перестал улыбаться и посмотрел на тыкву в чужих руках так, будто увидел её впервые.

К Кальяо лёд сошёл весь, и вода капала Матюшкину на сапог. Доехало стекло тёплым. Живо ли оно, я узнаю, только когда привью, а привить мне некому.

Литке жестянку в руки взял на полверсты, а писать не стал.

— Вы говорили, прививки. Прививки не было.

— Материя взята с плеча на восьмом дне. С этого часа идёт счёт.

Он подумал и записал час взятия, приписав, кем и с чьих слов. Одна строка, и в ней дважды оговорено, что сам он при том не был.

* * *

На шлюпе я пошёл к Новицкому. Трое суток с лишним он не брал наперстянки, и пульс у него пополз вверх. Утром он записал шестьдесят четыре, в полдень шестьдесят шесть, вечером шестьдесят восемь, и перебои пошли чаще, шесть, потом восемь. Два счёта подряд выше шестидесяти. Я вернул ему гран, один раз в день, и меру ужесточил. Считать сидя, по часам, полную минуту, всякое утро в один и тот же час, до умывания, и писать число. Зелень и лимоны с берега, спать на двух подушках.

— Протомедик, — сказал Новицкий, когда я сел. — Латынь у него какая?

— Хорошая. Лучше моей.

— Ваша не беда. Чего он с вас хочет?

Сказал я ему про ведомость и про имя внизу, про то, что русское судно пришло в Кальяо чистым, и про Потапова. Новицкий слушал, закрыв глаза.

— В Рио вы написали советнику так, что каждое слово было правдой, — сказал он. — Напишите и ему так же. Только помните, что правда ваша теперь и моя. Подпись под шестнадцатью стоит моя ниже вашей.

Отёк на ногах у него опадал. Ямка от пальца над щиколоткой держалась теперь недолго, и я записал это в тетрадь отдельной строкой. Это был первый шаг к тому, чтобы его вылечить, шаг честный, и чуда в нём не было.

У Фёдорова я сел на край койки и взялся за тот волос тепла, в котором не был уверен третью неделю. Культя была всё та же снаружи. Я развёл пинцетом край раны у нижнего угла, там, где сошли последние лигатуры, и из глубины вышла бурая капля, за ней другая. Затёк сидел под лоскутом, у самой кости, и рана над ним затянулась сверху, как затягивалась у него в январе. Я промыл его тёплой водой с солью через перо, раз, другой, покуда вода не пошла чистая, и заложил корпию фитилём, чтобы не зарастало сверху.

— Это что ж, вашбродь, — спросил Фёдоров, глядя на таз. — Опять резать?

— Не резать. Гной вышел. Нога твоя цела.

Он откинулся на подушку и закрыл глаза.

Потапов спал, подложив кулак под здоровую щёку, и лунка у него была чистая.

Ночью я сел со свечой в кладовой и свёл счёт. Девять звеньев до Кадьяка. Тринадцать стёкол и десять ниток в жестянке, сорок четыре дня от плеча Жуана, и живы ли они, я не знал. Нитки с воском и двадцать порций от разных детей, ежели старик даст. Корова, которой может не быть. И одна подпись, которой я ещё не дал.

Жестянку я открыл и пересчитал. Тринадцать стёкол, десять ниток. Тринадцатое, лимское, легло с краю, и воск на нём был чужой, светлее моего. Закрыл, залил край свежим воском и поставил на место, у борта.

С берега пришла лодка в одиннадцатом часу ночи, при фонаре. Бумагу подали на линьке, по-старому, хотя флаг был спущен. Писана она была по-испански. Толмач с лодки перевёл её Муравьёву вслух, Муравьёв записал перевод в свою ведомость и велел позвать меня.

Муравьёв, когда я подошёл, показал мне ведомость, раскрытую на свежей записи, и держал её сам, у фонаря.

Порт требовал удвоить залог. На шлюпе пятого марта, в седьмом часу пополуночи, был больной с жаром, о чём лекарская бумага того же утра умолчала. Сверх того надлежало сдать на берег под печать жестянку с оспенной материей, при подлекаре находящуюся.

Помечена бумага была пятым марта, вечером. По-нашему это двадцать первое февраля, тот самый день. Свою бумагу про Потапова я подал протомедику сегодня пополудни, из рук в руки. Два дня их бумага лежала на берегу и ждала, подадим ли мы свою.

Муравьёв перевернул лист и прочёл вслух последнее, водя по строке пальцем.

— Тут ещё про вашу жестянку. Двенадцать стёкол, десять ниток.

Двенадцать. Двенадцать их было вчера и третьего дня. Нынче в жестянке тринадцать, и тринадцатое я вёз из Лимы сам.

Дюжину стёкол я назвал вслух один раз, в январе, Новицкому на обходе. Про десять ниток не говорил никому.

Матюшкин нынче нёс её двенадцать вёрст и нынче же болтал у ворот. Бумага