Читать книгу - "Русская Америка - Игорь Алмазов"

помечена третьим днём, когда Матюшкин жестянки в руках не держал. Жестянка была залита воском по краю, и воск я нынче перезаливал сам, и старый шёл ровной ниткой, не тронутый. Да и ниток он не сосчитал бы, не открыв.

Муравьёв глядел на меня и ждал, что я скажу.

Считал их, выходило, не я один. С берегом говорил кто-то со шлюпа. И говорил не в мою пользу.

* * *

От авторов: Интересный факт!

Тапада лименья (tapada limeña)

В Лиме XVI–XIX веков женщины выходили на улицу в наряде из двух частей: плиссированная юбка (saya) и большое чёрное покрывало (manto), которое крепилось на талии, накидывалось на голову и стягивалось спереди так, что оставалась узкая щель для одного глаза — обычно левого.

Это не было религиозным требованием. Наоборот — инструмент свободы. Под покрывалом нельзя было узнать ни возраста, ни сословия, ни цвета кожи. Женщина могла без сопровождения ходить по улицам, в церковь, на корриду, в театр. Открытый глаз становился оружием: взгляд, жест руки, кольцо на запястье, шёпот. Муж на улице мог не узнать собственную жену.

Вице-короли и епископы не раз запрещали тападу — под угрозой штрафов и отлучения. Причина: анонимность скрывала любовные связи, заговоры, а иногда и преступников. Жительницы Лимы игнорировали запреты, и властям приходилось отступать.

Традиция продержалась около трёхсот лет и угасла лишь в 1850–1860-х, когда в моду вошли французские платья и открытые шляпки. Осталась на гравюрах, картинах Панчо Фьерро и в записках путешественников.

Глава 3

— Число верное, Матвей Иванович, — сказал я. — Только вчерашнее.

Муравьёв ведомости не опустил. Держал он её у фонаря по-прежнему, раскрытой на свежей записи.

— Откуда оно у порта?

— Из жестянки его не брали. Край я нынче перезаливал сам, и старый воск шёл ровно, целый.

— Порт велит сдать её под печать, — сказал Муравьёв. — Несите, Андрей Ильич. Я её опишу.

Жестянку я снял с найтова у борта и понёс наверх обеими руками, и на трапе ни разу не взялся за поручень. Тёплая она была или это у меня самого остыли пальцы — я на ощупь так и не разобрал.

У фальшборта под фонарём ждал Любушин с книжкой. Он всегда оказывался там, где на борт что-нибудь вносили, и нынче с лодки подали бумагу, по которой со шлюпа уходило серебро. На жестянку у меня в руках он поглядел, потом — в свою книжку.

— Эта? — спросил он.

— Эта.

— Табакерка, — сказал Любушин и почесал пером за ухом.

Муравьёв обмерил её пальцами, не беря у меня из рук, и записал при фонаре столбцом: жестянка лужёная, длиною пять вершков, шириною три, по краю крышки залита воском, печати нет. Под последней строкой он подвёл черту.

— Остаётся у вас, — сказал он. — Что ответить порту, решит капитан.

Вахту в эту ночь нёс Литке. Лодку он уже вписал в шканечный журнал, с часом и с фонарём, и теперь подошёл ко мне со своим листом, где вёл расход за Лиму.

— Андрей Ильич, мне сдавать Арсению Кузьмичу расход за поездку, — сказал он. — Мулов я записал. Лёд как писать?

— Как было, Фёдор Петрович.

— Было так, что серебро отдано и принять на шлюп нечего. Лёд сошёл до Кальяо.

— Расход есть, прихода нет, — сказал Любушин. — Такой строки у меня в книге не бывает.

— Пишите, Фёдор Петрович, — сказал я. — Закуплено льду горного на полтора пиастра. Израсходован на сохранение оспенной материи при перевозке из Лимы.

Литке записал слово в слово, как я сказал, и в конце приписал «со слов подлекаря Вершинина». Подумав, он вписал то же и в начале строки, перед льдом, и только тогда отдал лист Любушину.

— Что ж купили, Андрей Ильич? — спросил Любушин, глядя в лист. — Серебро ушло, и привить некого.

— Стекло. И способ, которым его возят, — сказал я.

Привей я нынче хоть одного — Литке поставил бы его в журнал одной строкой. Найду я, как возить, и спасённых будут тысячи на Кадьяке и дальше по Америке, и этого ни в какой журнал не вписать. Покуда же в расходе у меня значился один лёд.

Любушин закрыл книжку и ушёл вниз. Жестянку я отнёс на место и привязал двойным найтовом, как привязывал после волны. Свечу в кладовой я задул в первом часу и долго ещё слушал, как на рейде отбивают склянки на испанских судах.

* * *

Утром двадцать четвёртого, по-здешнему восьмого марта, с берега звонили к обедне. Было воскресенье. Утреннюю бумагу я до света отнёс капитану, как носил теперь всякую, и написал в ней правду. Жара на шлюпе не было ни у кого.

Головнин позвал нас с Муравьёвым в восьмом часу. Бумага порта была у него на столе рядом с переводом, и перевод был муравьёвский, столбцом. Капитан прочёл его при мне ещё раз, до конца.

— Двенадцать и десять, Вершинин. Откуда?

Отвечал я так, как считаю пульс: по порядку и числами.

— Двенадцать стёкол и десять ниток легли в жестянку десятого января, когда я брал материю у Жуана. Столько же их было наутро после волны. Жестянку тогда сорвало с найтова, и я открыл её на мокром полу и пересчитал. Оба раза заливал её воском я сам. Под воском их не сосчитать, не вскрыв. Воск был цел до вчерашнего вечера.

— В ваших бумагах это число было?

— В латинской нет. Опись по медицинской части писана в Портсмуте, когда жестянки ещё не было. Матюшкин держал её в руках вчера первый раз, бумага же порта помечена пятым марта.

— Стало быть?

— Стало быть, число взяли в море, у открытой жестянки. Течь у нас своя, и ей полтора месяца.

Муравьёв записал это в ведомость.

— Кто видел её открытой? — спросил Головнин.

— Позвольте перо.

Список я писал при них. Вышел он в четыре строки, и всякого, кто в него попал, я знал по рукам.

Новицкий. Наутро после волны он сидел в лазарете в кресле, пока я считал на полу, и «дюжину» я сам назвал ему в январе, на обходе.

Скородумов. Десятого января он заходил за спиртом, когда стёкла лежали у меня на ящике в кладовой, при свече.

Прошка. Воск от Любушина носил мне он и держал свечу, пока я