Читать книгу - "Русская Америка - Игорь Алмазов"

имя священника я записал во вторую тетрадь, туда, где у меня стоит всё, чего я не сделал и не сказал. Строка вышла короткая.

В прививочном доме за собором я снял шесть стёкол с трёх детей, на восьмом дне, под запись и при свидетеле. Пузыри были жемчужные, с вдавлением посередине, как у Жуана. Лёд я купил у собора, в соломе, и переложил им чайницу.

Почту до спросу для иностранцев, сказал мне ещё в Кальяо толмач, держали в Лиме англичане. Торговали они здесь через испанского купца, под его именем, и контора их помещалась у него в задних комнатах, через две улицы от собора. Это было моё четвёртое дело, одно не по дороге.

Приказчик был молод и белобрыс, с чернильными пятнами на обшлагах, и по-английски сыпал так быстро, что я поспевал за ним с пятого на десятое.

— С «Камчатки»? — переспросил он и полез в книгу. — Ежели вы по векселю из Рио, сэр, так он закрыт.

— По какому векселю?

— На человека с вашего судна. Списан второго марта, по распоряжению.

— Оплачен?

— Прощён, сэр. Платить никто не платил. Так вы не по векселю?

— Чьему распоряжению?

— Этого я вам сказать не могу, сэр.

— Мне пишут сюда до спросу. Вершинин, подлекарь.

Пакет отыскался в ящике, под другими. Имя моё было написано на нём по-английски, с двумя лишними буквами.

— Чем докажете, сэр, что вы и есть этот господин?

При мне был лист протомедика с расписанием, и в нём я значился по-латыни, с другой буквы, на немецкий лад. Приказчик сличил одно с другим и сморщился. Подлекарь из мещан доказывал англичанину в испанском городе, что он — это он. Имя это я носил восьмой месяц, вместе с руками и с долгами прежнего хозяина, и каждый раз, как с меня его спрашивали, у меня теплели уши.

— Кто вам пишет? — спросил приказчик.

— Хирург Маршалл из Портсмута. И его дочь.

Он перевернул пакет. На обороте крупной угловатой рукой было выведено «Маршалл, Портсмут», и приказчик отдал мне пакет. Расписаться он велел в книге. Расписался я по-русски, и он долго глядел на мою подпись, как глядят на чужой узор.

— Пришло с китобоем, сэр, через Вальпараисо, — сказал он. — Неделю пролежало у таможни. Они ходят и к тем и к этим, сэр. Война войной, а ворвань ворванью, и в Кальяо их пускают так же, как в Вальпараисо.

Штемпель на пакете был лондонский, двенадцатое ноября, по-нашему тридцать первое октября. Маршалл, выходило, послал его в Лондон, к хозяевам китобоя. Считал я, что почта пойдёт через Панаму. Пришла она кругом, Горном, тем же путём, что и мы.

Ответ мой из Рио ушёл пятого декабря, через пять недель после этого штемпеля. Писали они, стало быть, раньше, чем могли прочесть от меня хоть что-нибудь. Мэри писала вслепую человеку, от которого с самого Портсмута не было ни слова, в город, который я сам показал ей пальцем на карте у её отца, и не знала, дойдёт ли туда шлюп и жив ли я.

В руках у меня был ответ на письмо, которого она ещё не читала.

Вскрывать я не стал. Пакет лёг за пазуху, к тетради.

Назад мы ехали в самую жару, и пыль скрипела на зубах. Матюшкин понемногу отошёл и заговорил о золоте в церквах и о тападах, и спрашивал, правда ли, что муж не узнаёт на улице собственную жену. Отвечал я ему через раз. Я считал. Шесть стёкол от трёх детей, восьмой день, четыре часа до Кальяо, неделя жизни стеклу в жару, и выходило, что лёд сойдёт раньше, чем мы доедем. Тень от стен падала узкая, по одной стороне улицы, и мулы сами жались к ней.

* * *

На шлюп мы вернулись к вечеру. Льда в этот раз хватило до самой заставы, на версту дальше прежнего, и стёкла доехали прохладными. Я переложил их в старую жестянку и залил край свежим воском.

Дощечку у Мокеева Скородумов исписал мелом сверху донизу, чёрточка к чёрточке. Каломели в шкафу не убыло, это я проверил по весу. Мокееву между тем стало хуже. К вечеру жар у него поднялся, и пошло из него жидко, почти водой. Губы ему обметало, и глаза запали. Пил он теперь с ложки, через силу, и правый столбец на дощечке вырос длиннее левого.

Пакет я вскрыл в кладовой в одиннадцатом часу, при той же свече, при которой третьего дня считал звенья. Маршалл писал коротко, как всегда. На то, о чём я спрашивал его в Портсмуте, на крыльце, он ответил числами из хасларских книг. Из сорока одного отнятого за год там умерло четырнадцать, и девять из четырнадцати от госпитального антонова огня. Трубку с раструбом пошире, для тучных, он заказал токарю в Госпорте к Рождеству и спрашивал, не длинна ли выйдет в фут. Кемп кланялся опять. Пишет Маршалл, как сказано было в конце, в Лиму и в Петропавловскую гавань разом, и который пакет дойдёт, тот и ладно.

Рождество у них давно прошло. Трубка пошире лежала у Симмонса на столе уже месяца два, и узнал я о ней последним.

В полночь я пошёл на нос, к Мокееву. Пульс поймал на запястье сразу: сто шестнадцать, мелкий. И вернулся к свече.

Второй лист был сложен вчетверо, и почерк я узнал по первой же строке. Я поднёс лист к лицу, ища запах их передней, мокрого сукна и хлеба из кухни. Пахло ворванью, китобоем, на котором он шёл. Писала она снова наблюдениями и снова их нумеровала. Только счёт у неё шёл теперь другой.

«Неделя пятая. Кемп кашлял четыре дня. Симмонс дал мне свою трубку, и я слушала его сама, справа, со спины. Хрипы сухие, на пятый день прошли».

«Неделя шестая, день третий. Руки я теперь мою горячей водой перед всякой перевязкой. Над лампой больше не грею».

Пятая и шестая. Отсчёт она вела с того же дня, что и прежде, с субботы двадцать второго сентября, когда мы снялись. Лигатуры у Кемпа отошли ещё в октябре, и считать по ним ей было нечего.

Про лампу я знал. В Портсмуте она грела над ней руки, прежде чем подойти к больному, и стыдилась этого, и я ни разу не подал виду, что вижу. Это она, оказывается, тоже заметила.

Кончалось письмо, как и в Рио, вопросом.

«Рожа после разрезов.