Читать книгу - "Русская Америка - Игорь Алмазов"

он съел полмиски каши на здоровую сторону. Утренняя бумага с моей подписью ушла на берег в шестом часу, и в ней стояло, что жара на шлюпе нет ни у кого. В шестом часу это было правдой. Потапова я нашёл в седьмом, и с седьмого утра до вечера лгала не бумага, а я.

* * *

Головнин принял меня вечером, у себя, при одной свече. Сесть он мне не предложил, и я стоял.

Долг свой я отдал первым, как велел мне капитан в день пакета. В перебелённом журнале стоит тринадцать. В моей тетради шестнадцать. Тихонова и двоих, кого рвало в газовую ночь, я вписал только в бумагу на берег, приписав их новым осмотром. Нынче утром был семнадцатый. Жар от нарыва в десне, нарыв вскрыт, к вечеру жар спал, и по утренней бумаге его нет.

Слушал он молча, глядя на свечу. Про строку в описи он не спросил, и я про неё не сказал.

— Прощать я вас не стану, — сказал он наконец. — Карать тоже: некем мне вас заменить. Возьму плату. Всякая бумага от лекарской части отныне идёт через меня, и утренние, и журнал, и всякая записка в аптеку. Прежде чем на берег — на мой стол.

— Слушаю, ваше высокоблагородие.

— Бумагу про семнадцатого напишете нынче, как было. Стража спрашивает про нынешний день, и нынче жара у вас нет. Протомедикато спросит про всё. Повезём её в Лиму сами и подадим в руки. В Лиму вы едете со мной, послезавтра. В протомедикато нужен человек, который знает латынь и знает, что писал.

Ладони у меня были сухие, и это я отметил, потому что ждал другого.

Потом я положил перед ним второй счёт, ради которого и пришёл. До Кадьяка от Кальяо семьдесят пять суток, почти три месяца океана. Шаг цепи восемь дней. Это девять звеньев, девять плеч. Непривитых на шлюпе нет ни одного. Дроздов и Жуан своё отдали, второй раз с них не возьмётся, повторные дают пузырь мелкий, пустой, и через раз не берутся вовсе. В жестянке у борта лежит материя с плеча Жуана, на стекле и на нитке, и снята она десятого января.

— В Рио я дал вам одного, — сказал Головнин. — Больше не дам.

— Мне не нужны руки на борт, ваше высокоблагородие. Мне нужен берег, который давал бы их нам, покуда мы стоим. А простоим мы дней десять. За десять дней я уложу одно звено, от силы полтора. Девять за десять дней не уложит никто.

— В Рио вы мне говорили: «Стекло в жару живёт неделю». Эти сколько лежат?

— Шесть недель, ваше высокоблагородие. Расмуссен клал стеклу три недели, и это в Копенгагене. Стёкла Дроздова протянули до пятой. Эти я держал у борта, в холоде, и живы ли они нынче, узнаю, только когда привью. Привить их мне некому.

— Что же тогда?

Тут я впервые сказал вслух то, что третьи сутки складывал в голове. Плечами цепь до Кадьяка не довести, стало быть, везти надо способ. Держать материю спящей три месяца и разбудить её на Кадьяке. Для этого нужна корова с оспинами на сосках: с её сосца материи довольно на четверых разом и на дюжину стёкол. Ежели коровы нет, придётся тянуть стекло и нитку до самого предела, сколько они проживут, и брать их столько, чтобы одно пережило прочие.

Корову мне давали и в Рио. Просил я с оспинами, дали просто корову, здоровую и дойную. Оспин у неё не было никогда. Сено кончилось за Горном, доиться она перестала, и по капитанскому слову пошла в котёл. Жуан в тот день не ел.

Головнин помолчал.

— Корову ищите на берегу, через протомедикато, не мимо, — сказал он и загнул палец. — Теперь слушайте. За шлюпом ходят. С рейда на нас глядят в трубу, на берегу будут глядеть в лицо. Команду в Лиму не пускать. О повстанцах и о республиках не говорить ни слова, ни шутя, ни в аптеке. В аптеке особенно, Вершинин. Аптекари здесь разговорчивы, и пишут они не в одну аптекарскую книгу. А теперь ступайте.

* * *

Зуб Потапову я вынул наутро. Отёк спал, и железа под челюстью почти ушла. Двадцать капель опийной настойки я дал ему за полчаса и ждал, покуда у него отяжелеют веки. Расшатывал я узкой лопаточкой из набора Черкасова, загоняя её между зубом и костью, с упором пальцем в челюсть. Потом взял клещи Скородумова и качал ими, к щеке и к языку, не дёргая, покуда кость не отпустила сама. Корни вышли целые, оба. Лунку я промыл кипячёной водой с солью и заложил корпией.

Скородумов смотрел с начала до конца. Когда я кончил, он взял зуб пинцетом и повертел к свету.

— Целые, — сказал он и показал мне корни. — Клещи-то мои, вашбродь. А корни целые.

* * *

Вечером в кают-компании было тесно и шумно. Литке вернулся с промеров, мокрый по колено, и сушил над свечой листы с глубинами. Цифры на них шли столбцами, ровно, с часом против каждой, и сажени были записаны с четвертями. Врангель правил на столе карту залива, прижав углы чем пришлось, и переносил на неё цифры Литке. Матюшкин сидел верхом на рундуке и в работу не глядел. Меня пригласил Литке, так что я был тут по праву.

— Один испанец с береговой стражи обещал мне чичу, — сказал Матюшкин. — Кукурузное пиво, Фёдор Петрович. В городе её пьют из тыквы, и есть кабак у самого собора.

— У нас промеры не кончены, — сказал Литке, не поднимая головы.

— Промеры не уйдут. Город уйдёт, мы через неделю снимемся.

— Город и через неделю будет стоять, где стоит, — сказал Врангель, не отрываясь от карты. — А чичу я бы попробовал. Фёдор Фёдорович, подайте мне угломер.

Матюшкин подал угломер и вздохнул так, что качнулось пламя.

— Вы заметили, господа, — сказал он, — на фрегате с утра двое не отходят от борта с трубой. И с крепости тоже. Я им шляпой махал. Один махнул в ответ.

— Это он вам знак подал, что видит, где вы стоите, — сказал Литке. — Не машите больше.

Слушал я их, сидя в углу, и слушал с корыстью. В Лиме мне нужны были двое. Нести жестянку со льдом, ежели протомедик даст материю, и держать её