Читать книгу - "Поэтика грезы - Гастон Башляр"

было почувствовать, что слово феминизировано насквозь, что его женственность неоспорима.

Какое же смятение охватывает, когда, переходя с одного языка на другой, наблюдаешь, как женственность утрачивается или скрывается за мужскими звучаниями! К. Г. Юнг отмечает, что «в латыни названия деревьев имеют женский род, но при этом мужские окончания»[35]. Это несоответствие звуков и рода отчасти объясняет многочисленные андрогинные образы, связанные с миром деревьев. Сущность противоречит существительному. Возникают гермафродитизм и амфиболия[36], и вот они уже поддерживают друг друга в грезах мечтателя о словах. Сначала ошибаешься в словах, а потом получаешь удовольствие, соединяя противоположности. Прудон[37] – не мечтатель, он быстро становится ученым и тут же находит объяснение женскому роду латинских названий деревьев: «Вероятно, – говорит он, – это связано с плодоношением»[38]. Но у Прудона мы не найдем грез, которые помогли бы нам перейти от яблока (pomme – ж. р.) к яблоне (pommier – м. р.), направили бы женское начало от яблока к дереву.

Какое возмущение охватывает порой, когда, от одного языка к другому, приходится мириться с невероятными ликами женственности, женскими воплощениями, которые вносят разлад в самые естественные грезы! Многочисленные космические тексты на немецком языке, где встречаются солнце и луна, лично мне кажутся совершенно невозможными для поэтического переживания из-за немыслимой инверсии, которая причисляет солнце к женскому роду, а луну – к мужскому. Когда грамматическая норма вынуждает прилагательные согласовываться с луной в мужском роде, мечтателю-французу кажется, будто его лунную грезу развращают.

И наоборот, какие чудные минуты чтения приносит отвоеванный при переходе с языка на язык женский род! Приобретение женского рода может добавить глубины всему стихотворению. Приведем пример из Генриха Гейне – поэт описывает сон одинокой ели, дремлющей под снегом и льдом в бесплодной северной долине: «Ель мечтает о пальме, что на далеком Востоке безмолвно тоскует одна на склоне раскаленного утеса»[39]. Северная ель – южная пальма, ледяное одиночество – обжигающее одиночество – вот какие контрасты должны возбудить мечты французского читателя. Насколько же богаче фантазии немецкого читателя, если в немецком языке слово «ель» – мужского рода, а «пальма» – женского[40]! Насколько богаче будут грезы прямого, не сломленного льдами дерева о далекой подруге, раскрывающей объятия своих трепетных листьев, послушных легкому дыханию бризов? Когда я представляю это существо из пальмовой рощи в женском роде, мои грезы стремятся в бесконечность. Любуясь сочной зеленью пышных пальмовых листьев, выбивающихся из чешуйчатого корсета жесткого ствола, я принимаю это дитя Юга за ботаническую сирену, сирену песков.

Подобно тому как в живописи зеленый цвет заставляет «звучать» красный, в поэзии слово женского рода может наделить грацией существо мужского рода. В саду Рене Моперен садовник, какого встретишь разве что в сказке, посадил кусты роз прямо в корнях ели. Теперь старое дерево может «своими зелеными лапами перебирать розы»[41]. Кто еще поведает нам о браке розы и ели? Я благодарен писателям, чутким к человеческим страстям, за то, что они так щедро вложили розы в объятия холодного дерева.

Когда в другом языке меняется род у сущностей нашего врожденного онирического мира, мы ощущаем драматическое раздвоение своих поэтических устремлений. Мы хотели бы мечтать дважды о достойном предмете, который является нам своим двойником другого «пола».

В Нюрнберге перед «почтенным Фонтаном Добродетелей» Йоханнес Йоргенсен[42] восклицает: «Как прекрасно твое имя! В самом слове „фонтан“ заключена поэзия, которая всегда глубоко трогала меня, особенно в своей немецкой форме Brunnen, – гармония этого слова как будто отзывается внутри блаженным ощущением покоя»[43]. Чтобы понять упоение словами, испытанное датским писателем, неплохо бы знать, какого рода слово «фонтан» в его родном языке[44]. Но на нас, французских читателей, страница Йоргенсена действует волнующе, тревожит первозданные грезы. Возможно ли, что существуют языки, где у «фонтана» мужской род? И вот уже Brunnen пробуждает во мне дьявольские видения, будто весь мир перевернулся. Но я продолжаю грезить, мир меняется, и Brunnen наконец заговаривает со мной. Я отчетливо слышу, что Brunnen звучит глубже, чем fontaine. Россыпь его брызг не так мелодична, как у фонтанов моей страны. Brunnen-Fontaine – два чистых тона для воды – чистой, свежей. И всё же мечтатель о словах замечает, что вода в Brunnen и fontaine не одинакова. Различие в грамматическом роде переворачивает все мои фантазии – сама греза меняет род. Но это, что и говорить, – дьявольское искушение – предаваться грезам на чужом языке. Я должен хранить верность своему fontaine.

Наблюдая перемену значений мужского и женского рода в разных языках, лингвисты, конечно, нашли бы подобным аномалиям множество объяснений. Мне наверняка было бы полезно поучиться у грамматистов. Удивляет, однако, то, что немало языковедов отмахиваются от проблемы, утверждая, будто мужской или женский род слов – дело случая. Никаких оснований под этим действительно нет, если мы будем искать рациональных оснований. Может быть, нам стоит поискать объяснения в области грез.

Симона де Бовуар, похоже, разочарована тем, что ученые-филологи столь нелюбопытны. Она пишет: «В вопросе рода слов филология высказывается весьма загадочно; все лингвисты сходятся в том, что распределение конкретных слов по родам чисто случайно. Однако во французском языке абстрактные понятия в основном женского рода: красота, верность и т. д.»[45]. «И т. д.» несколько обедняет аргумент. Но важная тема женской природы слов в тексте обозначена. Женщина воплощает идеал человеческой природы, и «идеал, который мужчина полагает перед собой как сущностное Иное, феминизируя его, потому что женщина – это очевидный образ инаковости; вот почему практически все аллегории как в языке, так и в иконографии – женщины».

В наших просвещенных культурах значения слов столько раз определялись и уточнялись, слова так скрупулезно встроены в словари, что стали всего лишь инструментами мышления. Они растеряли свою внутреннюю онирическую силу. Чтобы вернуться в стихию грез, связанную с названиями, стоит обратить пристальное внимание на те из них, что всё еще хранят способность грезить: это слова – «дети ночи». Именно так действует Клеманс Рамну[46], изучая философию Гераклита; подзаголовок ее книги «В поисках человека среди вещей и слов»[47] говорит сам за себя. Названия важных сущностей – день (jour – м. р.) и ночь (nuit – ж. р.), сон (sommeil – м. р.) и смерть (mort – ж. р.), небо (ciel – м. р.) и земля (terre – ж. р.) – обретают всю полноту смысла, лишь образуя «пары». Одна пара властвует над другой, одна порождает другую. Всякая космология – это космология, облеченная в слова. Обожествляя их, мы совершаем насилие над смыслом. Но и