Читать книгу - "Поэтика грезы - Гастон Башляр"

предметами, если бы «каждый мог найти себе пару». Ведь вещи любят друг друга: они, как и всё живое, «родились мужчинами и женщинами».

Вот так, в бесконечных грезах, я оживляю матримониальные смыслы своего словаря. Бывает, в мечтах плебейского свойства я соединяю ларчик и бадейку. Но восхищают меня совсем близкие синонимы, где мужской род соседствует с женским. Я безостановочно мечтаю о них. Все мои грезы раздваиваются. Все слова, будь то вещи, люди, чувства, монстры, – расходятся в поисках пары: стекло и зеркало, верные часы и точный хронометр, лист дерева и страница книги, дерево и лес, туча и облако, сказочный змей и дракон, лютня и лира, слезы и плач[82]…

Иногда, устав от таких качелей, я ищу прибежище в одном слове – слове, которое начинаю любить само по себе. Найти покой в сердце слова, оглядеться в ядре слова, почувствовать, что слово – это завязь жизни, растущая заря… Поэт умеет выразить всё это одной строчкой:

Зарею встретит слово иль кров надежный даст[83]

Как же отрадно читать, какая услада для уха, когда Мистраль[84], поэт Прованса, употребляет слово «колыбель» (berceau – м. р.) в женском роде!

Красота сюжета этой прелестной истории стоит того, чтобы ее пересказать. Желая сорвать «цветы ириса», четырехлетний Мистраль упал в пруд. Мать достала его и переодела в сухое белье. Но цветы в пруду так хороши, что малыш снова тянется за ними и снова оступается. Сухой одежды не осталось, приходится надеть на него выходной костюмчик. В нарядном платье – искушение сильнее любых запретов – ребенок возвращается к пруду и опять падает в воду. Матушка завернула его в свой фартук и, говорит Мистраль, «чтобы успокоить меня, дала ложку средства от глистов и уложила в колыбельку[85], где, вволю наплакавшись, я вскоре уснул»[86].

Историю, приведенную мной в кратком изложении, стоит прочитать целиком, я же попытался передать только ту нежность, которая сгущается в слове, утешающем и убаюкивающем. «Уложила в колыбельку», – говорит Мистраль, как сладок детский сон в колыбели!

Только в колыбели приходит настоящий сон, ведь сон имеет женскую природу.

VII

Один из самых замечательных мастеров слова однажды заметил: «Вы, конечно, обращали внимание на один любопытный факт – какое-нибудь слово, совершенно ясное, когда мы его слышим или используем в повседневной речи, и не вызывающее никаких затруднений в быстром темпе обычной фразы, вдруг становится удивительно неловким, внезапно начинает бунтовать, срывает любые попытки дать ему определение, как только мы изымаем его из оборота, чтобы рассмотреть отдельно, и пытаемся понять его смысл, отстраняя от сиюминутной роли?»[87]. В качестве примера Валери приводит два слова, которые издавна «знают себе цену»: «время» и «жизнь». Оба вне контекста тут же превращаются в загадки. Но и в случае с менее высокопарными словами наблюдение Валери обретает психологическую тонкость. И тогда обычные, самые простые слова находят покой в обители грез. Валери вполне может сказать, что «мы понимаем себя только благодаря скорости, с которой проносимся сквозь слова»[88], но мечтание, медленное мечтание открывает глубины в неподвижности слова. В грезах нам кажется, что в слове раскрывается сама суть именования.

Слова зовут: дай имя им, —

пишет поэт[89]. Они желают, чтоб мы грезили, нарекая их, – просто давали им имена, не копаясь в недрах этимологий. В своем текущем бытии слова, собирая грезы, обретают реальность. Что может остановить мечтание грезовидца слов, когда он читает строки Луи Эмье[90]:

В тени витает слово,

Полощет парус штор[91].

Я бы хотел взять эти две строчки за основу теста на то, как онирическая чувствительность соотносится с чуткостью к языку. Вопрос я бы поставил так: не кажется ли вам, что некоторые слова обладают такой звучностью, что способны занимать и наполнять собой предметы в комнате? Что на самом деле полощет шторы в комнате Эдгара По – некое существо, воспоминание или имя?

У психолога, воспитанного на «ясных и четких» идеях, стихи Эмье вызовут недоумение. Он желает, чтобы ему, по крайней мере, назвали то слово, которое колышет занавески, и, получив слово, возможно, проследит за его призрачной метаморфозой. Требуя уточнений, психолог не чувствует, что поэт распахнул перед ним двери вселенной слов. Комната поэта полнится словами, слова витают в тени. Иногда слова изменяют вещам, пытаются установить между ними онирические синонимии. Фантомизацию объектов всегда описывают языком зрительных галлюцинаций. Но у мечтателя о словах фантомизация может происходить и через язык. Для того чтобы проникнуть в онирические глубины, нужно дать словам время грезить. И только тогда, осмысляя наблюдение Валери, можно освободиться от обусловленности фразы. Так, у мечтателя о словах есть свои слова-раковины – да-да, вслушиваясь в некоторые слова, совсем как ребенок слушает в ракушке шум моря, мечтатель о словах слышит шумы мира грез.

Другие мечты рождаются, когда, вместо того чтобы читать или говорить, мы пишем, как писали раньше, в школьные годы. Стараясь писать красиво, мы как будто перемещаемся внутри слов. Буква вдруг удивляет – неприметная при чтении, под внимательным пером она звучит иначе. Поэт пишет: «В петлях согласных, что никогда не звучат, в узлах гласных, что никогда не поют, смогу ли я обрести свой дом?»[92]

О том, как далеко может зайти мечтатель о буквах, свидетельствуют такие строки поэта: «Слова – это тела, буквы – конечности. На принадлежность полу всегда указывает гласная»[93]. В замечательном предисловии Габриэля Бунура к сборнику стихов Эдмона Жабеса мы читаем: поэт «знает, что на письме и в устной речи разворачивается жизнь – бурная, мятежная, сексуальная, полная аналогий. Согласные, образующие мужскую структуру слова, соединяются с изменчивыми оттенками, тонкой нюансированной окраской женственных гласных. Слова, как и мы, имеют пол и – как и мы – являются частью Логоса. Как и мы, слова стремятся к воплощению в царстве истины; их бунты, тоска, притяжения, искания, как и наши, притягивает, словно магнитом, архетип Андрогина»[94].

Но разве чтения довольно для таких дальних полетов мечты? Не стоит ли взяться за письмо? Писать, как мы писали в школьные годы, в те времена, когда, по словам Бунура, из-под нашего пера вперемешку выходили то каракули, то буквы напыщенно элегантные? Правописание тогда было драмой, драмой познания, которая разыгрывалась внутри слова. Эдмон Жабес возвращает мне стершиеся воспоминания. Он пишет: «Господи, сделай так, чтобы завтра в школе у меня получилось написать слово „хризантема“, чтобы из всех возможных