Читать книгу - "Поэтика грезы - Гастон Башляр"

class="a">[69]? На страницах, где роман замирает, когда собираются букеты, Бальзак сам – грезовидец слов. Букеты цветов – это букеты цветочных названий.

Когда на странице не хватает слов женского рода, стиль становится плотным, склоняется к абстрактному. Ухо поэта тут не обманешь. Так, Клодель отмечает монотонность холостяцкого ритма в текстах Флобера:

Мужские окончания доминируют, завершая каждое движение глухим жестким стуком без гибкости и без отклика. Дурная привычка французского языка – сломя голову ускоряться перед броском на последний слог – здесь не сглаживается никаким приемом. Автору как будто незнаком воздушный шар женских окончаний, легкое крыло вводных предложений, которые вовсе не утяжеляют фразу, а наоборот, облегчают ее, давая коснуться земли лишь в тот момент, когда весь смысл ее исчерпан[70].

Затем Клодель делает замечание, достойное внимания стилистов, – он показывает, как начинает вибрировать фраза, если туда вставить вводное предложение с субъектом женского рода.

Предположим, говорит он, что Паскаль бы написал: «Человек – всего лишь тростник», – голос не находит никакой надежной опоры, тягостная неопределенность терзает разум. Но он написал: «Человек – всего лишь тростник, слабейшее из творений Природы, но он – тростник мыслящий», – и фраза заиграла во всей своей великолепной полноте. В другом месте Клодель прибавляет: «Было бы несправедливо не упомянуть, что у Флобера случались и удачные находки, хоть и весьма скромные. Например: „А я с последней ветви освещала лицом своим летние ночи“»[71].

V

Когда любишь предаваться подобным грезам о словах, большую поддержку приносит встреча на страницах книги с собратом по фантазиям. Недавно я читал одного поэта, который, переживая творческий расцвет, идет дальше меня: когда веское слово принимается грезить по самой своей сути, он стремится, вопреки всем правилам, поставить его в женском роде. Эдмон Жильяр[72] прежде всего хочет прочувствовать всю природную женственность слова silence (м. р.) – «тишина». Он считает, что сила тишины «совершенно женская; она должна позволить любому слову проникнуть в себя до самой материи Слова… Мне тяжело, – говорит поэт, – ставить перед словом „тишина“ артикль, который определяет его как слово мужского рода»[73].

Может быть, слово «тишина» получило мужскую строгость оттого, что часто его используют в повелительных предложениях. «Тишина!» – требует учитель, когда хочет, чтобы его слушали, сложив руки на парту. Но когда тишина несет покой в одинокую душу, мы чувствуем, как оно готовит атмосферу для безмятежной анимы.

Психологический анализ тут будет затруднен помехами – опытом повседневной жизни. Что может быть проще, чем описать молчание как убежище, полное раздражения, горечи, обиды. Поэт призывает нас выйти за пределы психологических конфликтов, которые разделяют людей, не умеющих мечтать.

Совершенно ясно, что нужно преодолеть барьер и ускользнуть от психологов, проникнуть в область, которая «не подлежит наблюдению», где мы сами не делим себя на наблюдателей и наблюдаемых. И тогда мечтатель целиком растворяется в грезах; грезы – это его жизнь, наполненная тишиной; вот этот безмолвный покой и хочет сообщить нам поэт.

Счастлив тот, кто знает, или тот, кто помнит вечера без слов, когда сама тишина скрепляет единение душ!

С какой нежностью, должно быть, вспоминал такие часы Франсис Жамм[74], когда писал:

Я говорил «молчи», когда молчала ты.

Так рождается греза без планов, греза без прошлого, плод единения душ в тишине и покое женского начала.

Другое слово, овеянное Эдмоном Жильяром женской грезой, – это «пространство» (espace – м. р.). «Мое перо, – пишет он, – спотыкается об артикль, который перекрывает доступ в распахивающую объятия вселенную. Обращение бесконечной дали в мужской род – это оскорбление ее плодородию. Мое молчание (silence – м. р.) женственно, оно соприродно пространству».

Дважды попирая правила грамматики, Эдмон Жильяр открывает двойную женственность – молчания и пространства, где одна поддерживает другую.

Чтобы надежнее укрыть молчание в стихии женственности, поэт хочет, чтобы пространство стало «торбой» (outre – ж. р.)[75]. Он прикладывает ухо к отверстию, чтобы в звенящей тишине услышать шепот женственного. Он пишет: «Моя „Торба“ – это большое слуховое отверстие». Поэт слышит, как рождаются голоса, появляются на свет от истинно женского плодородия молчания и пространства, безмятежной тишины и бесконечной дали.

Название поэтической медитации Эдмона Жильяра – триумф женского начала – «Возвращение с той стороны» («Revenance (ж. р.) de l’Outre»)[76].

Психоаналитик тут же повесил бы на такое стихотворение свой ярлык: «Возвращение к матери»; но столь общее определение не объясняет чудесную работу слов. Если это не более чем «возвращение к матери», то как истолковать грезу в ее желании изменить родной язык? Или другое – как далекие неосознанные стремления, идущие от привязанности к матери, могут быть столь плодотворны в поэтической речи?

Психология далекого прошлого не должна перегружать психологию настоящего – настоящего, которое проявляется через свою речь, живет в своей речи. И как бы ни был далек тот очаг, чья искра их породила, поэтические грезы питаются живой энергией языка. Форма выражения активно преобразует выражаемые чувства. Когда психоаналитик пытается объяснить загадки, всё возникающие и множащиеся, довольствуясь простым указанием на «возвращение к матери», он не помогает нам проживать жизнь языка, разговорную жизнь в нюансах и через нюансы. Нужно больше мечтать, мечтать изнутри самой жизни языка, чтобы почувствовать, как, по выражению Прудона, человек смог «присвоить пол своим словам»[77].

VI

В старой статье, перепечатанной в Carré rouge[78], Эдмон Жильяр делится своими радостями и горестями словотворца:

Если бы я был больше уверен в своем ремесле, – пишет он, – с какой гордостью повесил бы я вывеску: «Очистка слов от грязи…» Отмывать слова, отскабливать слова – тяжелая, но нужная работа.

Что касается меня, то утром, в счастливые часы, когда мне помогают поэты, я люблю слегка перетряхнуть свои любимые слова. Я слежу за тем, чтобы уделить равное внимание рода́м. Я представляю, что доставлю словам маленькую радость, если соединю женский род с мужским – шуточное соперничество в дни литературного баловства. Кто лучше защитит дом – изгородь или забор? Сколько «психологических» тонкостей между строгим забором и приветливой изгородью! Как могут быть синонимами слова разного грамматического рода? Нужно совсем не любить писать, чтобы с этим согласиться.

Подобно баснописцу, рассказавшему нам, о чем беседовала городская крыса с полевой[79], я хотел бы дать слово дружелюбной лампе и глупому торшеру, этому Триссотену[80] салонных светил. Вещи могут видеть, они переговариваются между собой, думал славный Эстонье[81], позволяя вещам-сплетницам обсуждать драмы обитателей дома. Насколько живее, душевнее были бы разговоры между вещами и