Читать книгу - "Поэтика грезы - Гастон Башляр"

приходят лишь тому, кто любит фантазировать. Мы признались в своих химерах. Те, кто готов следовать этим химерическим знакам, кто соединит свои собственные грезы в грезы о грезах, тот, возможно, найдет в самой глубине мечты великое умиротворение своего сокровенного женского начала. Он вернется в гинекей воспоминаний, которым является любая память, древнейшая память.

Наша вторая глава носит более позитивный характер, чем первая, и всё же попадает под общий заголовок «Грезы о грезе». Мы стремимся по мере возможности опираться на материалы психологов, но поскольку мы сочетаем их со своими мыслями-фантазиями, то понятно, что философ, используя знания психологов, несет полную ответственность за свои аберрации.

Положению женщины в современном мире посвящено много исследований. Такие авторы, как Симона де Бовуар и Фредерик Якоб Бёйтендейк[16], в своих глубоких книгах затрагивают саму суть проблемы[17]. Мы же ограничим наши наблюдения лишь «онирическими ситуациями» и попробуем немного прояснить, как мужское и женское – особенно женское – начала управляют нашими грезами.

Итак, бо́льшую часть наших аргументов мы позаимствуем из глубинной психологии. В своих многочисленных работах Карл Густав Юнг показал, что психика человека глубоко дуалистична. Он обозначил эту двойственность парным знаком анимус – анима. По мнению Юнга и его последователей, в психике любого человека, будь то мужчина или женщина, присутствуют – иногда в сотрудничестве, иногда в конфликте – анимус и анима. Мы не будем вдаваться во все подробности развития темы внутреннего дуализма в глубинной психологии. Мы лишь хотим показать, что греза в самом своем простом и чистом виде – это свойство анимы. Любое упрощение, конечно, несет риск искажения реальности, но вместе с тем помогает обозначить позицию. Поэтому скажем, что для нас в общем сновидение восходит к анимусу, а греза – к аниме. Мечтание без драмы, без происшествий, без истории дарит нам настоящую тишину, безмятежность женского начала. Мы открываем радость жизни. Радость, неспешность, покой – вот девиз грезы в аниме. Именно в грезе можно найти основные элементы философии покоя.

К полюсу анимы стремятся мечты, возвращающие нас в детство. Грезам о детстве посвящена третья глава, но уже теперь следует обозначить, под каким углом мы рассматриваем детские воспоминания.

В предыдущих работах мы часто говорили, что нельзя заниматься психологией творческого воображения, если не делать четкого различия между воображением и памятью. И если существует область, где особенно трудно провести такое различие, то это область детских воспоминаний, часть памяти, с ранних лет хранящая дорогие образы. Эти воспоминания, живущие в образах, в силе образов становятся в определенные моменты нашей жизни, особенно на склоне лет, источником и материей сложных мечтаний: память грезит, греза вспоминает. Когда такая греза-воспоминание дает начало поэтическому произведению, союз памяти и воображения укрепляется, а их множественные взаимовлияния вводят поэта в искреннее заблуждение. К примеру, воспоминания о счастливом детстве проникнуты поэтической искренностью. Воображение без конца оживляет память, дорисовывает память.

Мы попытаемся в сжатой форме представить онтологическую философию детства, которая выявляет его неизбывную природу. В некоторых своих проявлениях детство длится всю жизнь. Оно возвращается оживить обширные области взрослой жизни. Во-первых, детство никогда не покидает своего ночного пристанища. Ребенок в нас часто присматривает за нами во сне. Но и когда мы уже не спим, когда греза работает над нашим прошлым, детство изнутри протягивает нам руку помощи. Нужно жить – и временами это просто чудесно – с тем ребенком, которым мы когда-то были. Он возвращает нас к корням. Он питает дерево бытия. Поэты помогут нам отыскать в себе наше живое детство, вечное, неизбывное, недвижное.

Уже во введении следует подчеркнуть, что в главе «Грезы, обращенные к детству» мы не развиваем тему детской психологии. Мы рассматриваем детство лишь как сюжет грез – сюжет, к которому возвращаемся на протяжении всей жизни. Мы предаемся мечтаниям и раздумьям анимы. Необходимо провести много исследований, чтобы объяснить детские драмы, показать, что эти драмы не проходят бесследно, что они могут вернуться, что они хотят вернуться. Негодование остается, вспышки первобытного гнева – отголоски дремлющего детства. Порой в одиночестве подавленный гнев вынашивает планы мести, преступные замыслы. Всё это – порождения анимуса. Это не мечтания анимы. Чтобы их изучить, нужен другой план исследования. Но всякому психологу, изучающему драматическое воображение, следует обратиться к детскому негодованию, к бунтам юности. И поэт психологии глубин Пьер-Жан Жув[18] это знает: в предисловии к своему сборнику новелл под названием «Кровавые истории» он выразил суть психоаналитической культуры, написав, что в основе его рассказов лежат «состояния детства»[19]. Незавершенные драмы дают плоды – творения, где анимус активен, проницателен, осторожен и решителен – одним словом, сложен. Наша задача – изучить грезы, оставим в стороне замыслы анимуса. И глава, посвященная грезам о детстве, – это лишь вклад в метафизику элегического времени. В конечном счете это время глубокой элегии, время непреходящего сожаления – реальность психологическая. Именно оно и есть – длящаяся длительность. Таким образом, наша глава представляет собой набросок метафизики незабываемого.

Однако философу трудно выйти за пределы привычного образа мышления. И даже если он берется за книгу для развлечения, на ум просятся всё те же старые слова. И вот мы решили, что должны написать главу под строгим заголовком «Cogito мечтателя». За сорок лет своих занятий философией я не раз слышал, что «cogito ergo sum» Декарта дало новый толчок развитию философии. Мне и самому доводилось повторять эту азбучную истину. Очевидный девиз порядка мышления, не так ли? Но не нарушим ли мы ее догматизм, если спросим у мечтателя, уверен ли он в том, что он и есть то существо, которому снится его сон? Такого, как Декарт, подобный вопрос бы не смутил. Думать, желать, любить, мечтать – для него всегда деятельность разума. Счастливец не сомневался, что это он, он сам, и только он – хозяин своих страстей и мудрости. Но настолько ли уверен в себе мечтатель, настоящий мечтатель, блуждавший закоулками ночных безумств? Что до нас, мы в этом сомневаемся. Мы всегда избегали анализа ночных снов. Так мы и пришли к этому – пусть схематичному – различению, которое, однако, послужило ориентиром в наших изысканиях. Сновидец не может заявить cogito. Сновидение – это греза без грезящего. Напротив, грезящий достаточно осознает происходящее, чтобы сказать: я сам создаю свои грезы, я счастлив предаваться мечтанию, я счастлив, что у меня есть свободное время, когда можно ни о чем не думать. Именно это мы и попытались показать с помощью поэтических грез в части, озаглавленной «Cogito мечтателя».

Но мечтатель не укрывается от реальности в одиночестве cogito. Грезящее cogito тут же