Читать книгу - "Россия и Франция. Сердечное согласие, 1889–1900 - Василий Элинархович Молодяков"

Лабуле о заключении двустороннего политического соглашения. В Петербурге об этом, кроме Гирса и посла, знали только император и Ламздорф, готовивший тексты документов. Двадцать второго июля (3 августа) Владимир Николаевич предложил положить в основу будущего соглашения готовность сторон согласовывать свои действия так, чтобы «остановить всякие осложнения в их зародыше». Александр III одобрил идею, но потребовал четко сформулировать взаимные обязательства. Два дня спустя выработанный на Певческом мосту и утвержденный царем проект был сообщен в Париж через французского посла. Двадцать шестого июля (7 августа) министр иностранных дел Рибо телеграфировал в Петербург свои пожелания и поправки. Еще через два дня император одобрил проделанную работу и велел вызвать в Россию барона Моренгейма, который узнал о переговорах только по прибытии в столицу 5 (17) августа. Девятого (21) августа Гирс вручил ему официальное секретное письмо для передачи французскому правительству, содержавшее следующий текст соглашения:

«1) В целях определения и утверждения сердечного согласия, объединяющего их, и желая сообща способствовать поддержанию мира, который является предметом их самых искренних желаний, оба правительства заявляют, что они будут совещаться между собой по каждому вопросу, способному угрожать всеобщему миру.

2) В случае, если мир оказался бы действительно в опасности, и в особенности в том случае, если бы одна из двух сторон оказалась под угрозой нападения, обе стороны уславливаются договориться о мерах, немедленное и одновременное проведение которых окажется в случае наступления означенных событий настоятельным для обоих правительств».

В этом дипломатичном и обтекаемом тексте не было конкретных формулировок, которых желали французы: о том, что «угроза миру» будет исходить от Тройственного союза — в Петербурге больше опасались Англии! — и что «Франция и Россия вступают в соглашение относительно одновременной мобилизации своих сил тотчас же, как только одна из стран, входящих в Тройственный союз, мобилизует свои». Не отказываясь в принципе от перспективы военного сотрудничества, Россия сочла за лучшее не спешить. Общее настроение тех, кто был посвящен в тайну переговоров, остроумно выразил дипломат князь Валериан Оболенский, приятель Ламздорфа: дружба с Францией «подобна мышьяку — в умеренной дозе она полезна, а при малейшем преувеличении становится ядом».

Восемнадцатого (30) августа 1891 года специальный дипломатический курьер доставил из Парижа в Министерство иностранных дел Российской империи срочное и секретное письмо барона Моренгейма, написанное тремя днями ранее и снабженное приложениями. Дальше будут говорить документы: откровенные в силу секретности и необходимости четких формулировок, но в то же время уклончивые из-за осторожности обеих сторон и нежелания брать на себя слишком определенные обязательства.

Моренгейм сообщил министру иностранных дел Рибо приведенную выше «формулу из двух пунктов», пояснив, что всегда готов к консультациям, о которых говорилось во второй статье проекта. Рибо от имени своего правительства с благодарностью принял известие, но напомнил послу — и письменно, и устно — о необходимости начать конкретные переговоры о мерах возможного противостояния потенциальному противнику. В то же время французский министр сказал, что недоволен инициативой своего генерального штаба начать самостоятельные переговоры с Россией (см. главу третью): «Он назвал этот избыток рвения со стороны генералов, не снабженных на то полномочиями, неловким и находит весьма прискорбным, что они не могли избежать огласки своих частных доверительных бесед». Следует пояснить, что в республиканской Франции военное министерство и независимый от него генеральный штаб не считали нужным ставить министерство иностранных дел в известность о своих международных переговорах, даже если это вело к принятию неких обязательств, — об этом знали только президент республики и глава правительства.

Прочитав все эти письма, присланные с курьером из Парижа, Ламздорф вознегодовал и переслал их Гирсу с пространной и сердитой запиской: «Смею думать, что барон Моренгейм значительно превысил пределы предоставленных ему полномочий. Второй пункт соглашения предусматривает возможность договоренности об определенных мерах, если они станут неизбежны для обоих правительств „в случае, если всеобщий мир оказался бы действительно в опасности…“. Но в препроводительном письме на имя г. Рибо наш посол заявляет уже теперь, что дальнейшее развитие обоих принятых пунктов не только возможно, но что оно „должно составить их естественное и необходимое дополнение“. С этой целью он сразу же ставит себя в полное распоряжение министра иностранных дел… Разве барон Моренгейм полагает, что общий мир находится „в опасности“ или одна из обеих сторон сейчас находится „под угрозой“ неминуемого нападения? Между тем, так мало вероятно, чтобы каким-либо образом в России решились начать войну в ближайшее время, и было бы, конечно, очень неосторожно поощрять известные французские устремления, давая обязательства, столь же компрометирующие, сколь и несвоевременные». Ознакомившись с бумагами, старый и осторожный Гирс не решился сразу же докладывать императору, а взял тайм-аут на размышления. Но согласился с общей оценкой, которую Ламздорф дал действиям русского посла в Париже.

Дипломатические документы — увлекательное чтение, если найти к ним правильный подход. Французскому дипломату Талейрану, на протяжении долгой жизни успешно служившему многим режимам, приписывается циничный афоризм: «Язык дан дипломату для того, чтобы скрывать свои мысли». Когда партнеры пытаются прийти к письменному соглашению, им необходима формулировка, которая устроила бы все стороны. Однако такие формулировки, даже в самых тайных соглашениях, редко бывают конкретными, поскольку каждая из сторон стремится максимально отразить в ее тексте свои пожелания. Это одно из главных искусств дипломата. Обтекаемый и приемлемый текст найден, но появляется вторая проблема: каждая из сторон пытается трактовать его по-своему.

В данном случае все предельно ясно. Смысл проекта Гирса — Ламздорфа был в том, что Россия согласна совещаться с Францией о противостоянии агрессии держав Тройственного союза, если таковая случится. Моренгейм же, идя навстречу пожеланиям французов, предложил договориться о возможных мерах заранее. В Петербурге думали не более чем о «консультативном пакте» или «протоколе о намерениях», как это называется сейчас. В Париже хотели добиться соглашения со взаимными обязательствами, которое до нужного момента лежало бы в секретных архивах, а в случае необходимости моментально вступило бы в действие.

Гирс разделял опасения своего первого советника, о чем 22 августа (3 сентября) известил императора. «Смею думать, — писал он, — что при настоящем политическом положении соглашение по двум пунктам… может пока быть признано совершенно достаточным, так как оно вполне ограждает Россию от опасности оказаться изолированною в случае войны[5]… Выходить из этого спокойного и выгодного для нас положения было бы весьма неосторожно, а это легко могло бы случиться, если, согласно предположениям, выраженным в переписке барона Моренгейма с г. Рибо, мы теперь же приступили (бы) к переговорам… Не говоря уже о том, что подобные переговоры, порученные специальным делегатам, вряд ли сохранятся в тайне и что огласка