Читать книгу - "Речной князь 7 - Тимофей Афаэль"

Четыре гружёных насада шли гуськом на малых гребках. Вода под ними лежала чистая, гладкая, без единой морщины. Казалось бы, иди прямо стрежнем, да и всего делов. Но они зачем-то повторяли за лодкой всю её кривую науку, угол за углом, и перед каждым поворотом табанили так, что караван почти вставал. Со стороны это глядело дико, как пьяный обоз посреди ровного поля. Передний прошёл теснину, выбрался на верхнюю воду и пошёл уже прямо. Задние всё ползли, ломаясь на углах.

И вот тут у меня в голове всё сложилось.

По чистой воде так не ходят. Так ходят по воде, в которой что-то сидит. Они утопили в своей теснине заграду — срубы ли, ряжи, каменные ли клетки, неважно. И оставили в ней один ход, да и то кривой, коленами, который сами же и размечают, когда делают проводку каравана. Утром разметили, вечером соберут, я бы на их месте собирал. Чужой без их знаков войдёт в теснину по стрежню и распорет брюхо.

А дальше думалось уже само.

Реку не гнут коленами просто так. Каждый угол этой дорожки — место, где любое судно поневоле замедляется, скребется как перевёрнутый жук, огибая колено. И склоны над этими углами я разглядывал теперь с особым тщанием. Именно поэтому быстро обнаружил свежие плеши земли, которые я с утра принял за оползни. Серые бугры под рогожами возле них. Тропы, светлыми нитками сбегающие от плешей вниз, к воде. По одной из них, покуда я глядел, ползли вверх точки с грузом на носилках. Я пригляделся повнимательнее и понял, что таскают они камни. Их таскали наверх, к плешам, весь день. Я прикинул как бы это выглядело с воды и понял, что оттуда этих плешей не видать вовсе — их закрывал гребень берегового вала.

Значит, они спрятали камнемёты в ямах, за валами, над каждым коленом своей кривой дорожки. Я не увидел ни одного, но мне и не надо было их видеть. Мне хватало того, что кто-то возил сюда камень и таскал его наверх носилками.

Бес лежал рядом. Я скосил глаза — он глядел на тропы с носильщиками, и по лицу его было видно, что понял он то же самое. Почуяв мой взгляд, он повернулся и молча показал мне вниз, под нашу кручу, на вход в теснину.

Там, у обоих берегов, на всякой отмели, где могла бы ткнуться носом лодья, из прозрачной воды глядели ровные ряды кольев. Это был частокол, вбитый с любовью, ряд за рядом. А выше кольев, по берегам, лежала засека — поваленный крест-накрест лес, уже порыжевший, с вершинами в воду. Я повёл глазами вдоль теснины. Засека шла всюду. Всякое место, где можно было высадить людей, было либо завалено, либо утыкано. У двух таких мест я к тому же разглядел натоптанные плешки чуть выше по склону.

Высадку здесь тоже ждали и готовились встретить нас всем, что у них есть.

К вечеру малая лодка пробежала теснину сверху вниз, так же углами, замирая на каждом. Собирала дневную разметку. Скрипнул ворот, чёрная нить поднялась из воды и повисла над рекой. Глотка закрылась на ночь.

Кряж тронул меня за плечо и показал назад, в лес, на закат. Пора отползать.

Я уходил с плеши последним и напоследок ещё раз поглядел на крепость. Она стояла над всем этим хозяйством спокойная, как сытый зверь, и в бойнице надвратной вышки малой искрой отсветило закат копейное железо.

Нас тут ждали. И готовился к этой встрече кто-то очень неглупый.

* * *

С плеши мы отползли в распадок, и там, в густом молодняке, я придержал Кряжа за рукав.

— К крепости, — выдохнул я ему в самое ухо. — Сейчас надо. Поглядеть тыл — и уходим.

Кряж поглядел на меня внимательным взглядом. Потом на небо, где солнце уже цепляло верхушки, потом в сторону конской тропы. Я ждал. Висеть тут второй день нельзя, это он понимал лучше моего — лишнее время на чужом гребне работало против нас. Да и дозорная тропа лежала у нас за спиной, как спящая гадюка.

— Нынче так нынче, — шепнул он наконец. — В сумерки оно и лучше, глаз у караульного в сумерки ленивый, на огонь глядит… Пойдём ты да я с Сизым. Остальные — вниз, в крепь, ждать.

Гнус, услышав про «остальные», прикрыл глаза с облегчением.

Шли мы эти полторы версты очень долго.

Сизый вёл низом, под гребнем, от крепи к крепи, и дважды мы лежали, вжавшись в чернику, пока у нас над головами, по тропе, простукивали копыта. Разъезд ходил парой. Голоса у верховых были скучные — служба как служба, вечер как вечер. Они проехали туда, потом обратно. Разъезд ходил от крепости до какого-то поста и возвращался. Гнездо наше на плеши лежало, по счастью, в стороне.

А потом лес впереди посветлел, и мы подползли к его последнему краю.

Крепость стояла перед нами через пояс вырубки — сажён восемьдесят пустого места, пни, выпас, объеденный до земли, да огородные грядки под самым тыном. Отсюда, с тыла, она выглядела не так как с реки. На воду, глядел её парадный лоб с вышками. Сюда глядела спина — тын пониже, вышка всего одна, над воротами, и сами ворота стояли распахнутые. В них, покуда мы глядели, вполз воз с сеном, за возом прошло стадо — десятка два коров, подгоняемых мальцом с хворостиной, — и всё это происходило лениво, мирно, по-вечернему. У ворот сидел на чурбаке сторож. Копьё его стояло прислонённым к тыну, а сам он чесал за ухом рыжего пса, ну а пёс молотил хвостом.

Спиной своей эта крепость не занималась вовсе.

Да и зачем бы. Я лежал под елью, глядел на распахнутые ворота, на сонного сторожа, и видел это место так, как видел его всякий, кто тут жил. Сзади к Глотке не приходил никто и никогда. Сзади лежал лес на день пути, за лесом — мшара, которую обходят десятой дорогой, за мшарой — пустые боры до самой Прорвы. Вся война, какую здесь знали, приплывала по реке. По реке её и ждали. А спину стерегло болото, и болоту верили, как каменной стене.

И вот тут, лёжа носом в прелую хвою, я вспомнил кое-что из прошлой жизни.

Поглядел на ворота ещё раз. Сторож всё чесал пса. На единственной вышке караульный стоял спиной к лесу и глядел на реку, на закат, и на