Читать книгу - "Речной князь 7 - Тимофей Афаэль"

дыма, и на огне, в ковшике, который Рыжий молча вынул из своего мешка, грелась вода на всех. Гнус поглядел на ковшик, потом на Рыжего, открыл рот, закрыл и просто поклонился ему в пояс.

Я сидел, вытянув к теплу гудящие ноги, жевал сухарь и глядел в огонь.

За день мы прошли вёрст восемь. И эти восемь вёрст выпили нас досуха, съели сапог, а меня разок подержали за ногу так, что я эту хватку чуял до сих пор. Я не стал додумывать эту мысль дальше.

— Завтра боры до полудня, — шепнул Кряж, укладываясь. — Пойдём ходко, отдохнёте на ходу. За борами Крапивна, через неё брод искать. А за Крапивной начнётся увал, и вот с увала, Кормчий, уже всё. С увала земля ихняя, чужая. Там и шёпот наш кончится, там на пальцах говорить будем.

— А спать когда? — тоскливо шепнул Гнус.

— Спать нынче, — сказал Кряж. — Пользуйся.

Огонь догорел, яму засыпали, и бор сомкнулся над нами — чёрный, тёплый, пахнущий смолой. Где-то далеко, на мшаре, опять вздыхала выпь. Я уснул раньше, чем додумал, на что похож этот звук.

* * *

Боры нас пожалели.

С рассвета шли ходко, как и обещал Кряж. Белый мох пружинил под ногой, сосны стояли просторно, по-княжески, свет лежал между ними косыми столбами. После вчерашней мшары ноги сами несли. Даже разговаривать расхотелось — такой стоял в бору покой. Гнус терпел его с полчаса, потом начал страдать, потом приспособился шептать одними губами, без голоса, и шептал так сам с собой до полудня. Бес шёл рядом и кивал ему в нужных местах. По-моему, они оба получали от этого удовольствие.

Первую отметину нашли на большой сосне у звериной тропы.

Кряж встал перед ней и долго глядел вверх. На высоте трёх ростов в стволе темнело дупло с затёсанной площадкой — борть, пчелиное хозяйство. Старое, дедовское. А вот зарубки на стволе, лесенкой, по каким бортник лезет к мёду, желтели свежим деревом.

— Этой весной лазали, — шепнул Кряж, потрогав зарубку. — Стало быть, ходят сюда. От жилья бортник далеко не ходит, день пути, не боле… — Он поглядел на юг, в глубину бора, и глаза у него стали другие. — Кончились пустые места, Кормчий. Отсюда идём, как по чужому двору. Строй меняем: Сизый вперёд на перестрел, я за ним. Увидит кого — не свистим, нынче и свист чужой. Увидит — замрёт, мы по нему поймём.

Сизый, самый молодой из лесных, кивнул и растворился между сосен. Я только моргнул, а его уже не было — вот что значит человек на своей работе.

К Крапивне вышли после полудня, на шум воды.

Речка оказалась бойкая, шагов пятнадцать от берега до берега, и с виду вся она была проходима — вон и перекат рябит, и коса жёлтая под тем берегом. Кряж повёл нас к перекату краем леса, не выходя на открытое место, глянул из-за ольхи и тут же осел на корточки, потянув меня за собой.

У переката, на нашем берегу, в мягкой земле у самой воды, была набита тропка. Узкая, но честная, людская — её выдавал оплывший след, и старый конский катыш чуть выше по склону. Бродом пользовались.

— Удобный брод — он для всех удобный, — шепнул Кряж мне в ухо. — И для нас, и для ихних. Сунемся тут — рано или поздно со встречным поздороваемся. Уходим ниже, в крепь. Переправа будет похуже, зато пустая.

Переправа похуже нашлась в версте ниже, в глухом месте, где Крапивна сжималась между двумя обрывчиками и шла тёмным гладким быком. Поперёк неё, по счастью, лежала старая ольха, рухнувшая с нашего берега и доставшая вершиной до того. По стволу перебирались верхом, по-кошачьи и вода неслась под нами в двух локтях, холодная даже на вид.

А потом начался увал, и кончились все разговоры про лёгкую дорогу.

Он поднимался из приречной низины сразу, без предисловий — длинный лесистый горб, заросший по склону ельником. Лезли в лоб, хватаясь за корни, и склон всё не кончался. Пот заливал глаза. Мошка, бросившая нас в борах, вернулась со всей роднёй. Где-то на середине подъёма Гнус издал единственный за день звук — не слово даже, а долгий тихий стон души, — и Кряж, обернувшись, показал ему кулак, но как-то сочувственно.

Наверху нас ждала награда. Гребень увала стоял сухой, ровный, под старыми соснами, и тянулся на полдень, как насыпанная великанами дорога. Идти по нему было можно хоть до ночи.

Кряж собрал нас в кружок, в густой молодняк, и заговорил так тихо, что слова приходилось брать с его губ глазами.

— Всё. Отсюда земля ихняя. Голос забудьте вовсе, и шёпот забудьте, шёпот в тихом лесу за полста шагов слыхать. Говорим руками. Гляди, Кормчий, наука короткая. — Ладонь, поднятая вверх, легла нам всем в глаза. — Это стой. — Ладонь упала вниз. — Это ляг и замри. — Два пальца от глаз вперёд. — Вижу чужого. — Круг ладонью над головой. — Ко мне, тихо. Четыре знака, боле вам не надобно. И запомните главное: увидел чужого — не ты решаешь, что делать. Замер, показал, жди. Решаю я.

Прошли гребнем ещё версты три и встали, когда солнце склонилось к западу, — Кряж выбрал для ночёвки ельную крепь чуть ниже гребня, с подветренной стороны. Огня не было и не предвиделось. Ужин был холодный, сапоги мокрые, ночь обещала быть длинной.

Но прежде ночи Кряж поманил меня за собой, и мы вдвоём выползли на самый лоб увала, где сосны расступались и гребень обрывался вниз каменистой плешью.

Я поглядел — и забыл про мокрые сапоги.

Внизу, под нами, лежала долина большой реки. Сама вода пряталась за лесистыми грядами, только раз блеснула на закате размытой полосой. А над дальним краем долины, вёрстах в десяти, в неподвижном вечернем воздухе стояли дымы.

Я начал считать и сбился на втором десятке. Дымы стояли кучно, столбами, розовые сверху от заката, — печные, кухонные, и среди них два потолще и погрязнее, какие дают смолокурня или известковая печь. Под теми дымами жил целый муравейник. Он ужинал, топил бани, жёг уголь. До него отсюда было два коротких перехода.

Речной ветер потянул из долины и принёс звук на самом краю слуха, но перепутать его было не с чем.

Внизу брехали собаки. Много собак.

Кряж поглядел на меня. Я кивнул. Говорить тут было