Читать книгу - "Речной князь 7 - Тимофей Афаэль"

четверть снять, это серебро своё взять да купцу в пояс положить: прости, кормилец, обидели… Нет уж. — Он повернулся к Грине. — Твоё дело, воевода, валы. Камень тебе дали? Дали. Лес дали, людей дали. Вот и сыпь свои валы. А мыт — дело княжье. Не лезь.

— Мыт дело княжье, — согласился Гриня. — А война — моё. И как воевода я тебе говорю, князь: купец нам на войне нужней серебра. Купец возит вести. Купец любит того, кто его не обижает. Нынче он нас клянёт, а пришлого хвалит. Стало быть, пришлый уже отбил у нас реку, без единого камня отбил. Вот про это я и толкую.

— Будет, — сказал Давыд.

Сказал негромко, и стало тихо. Давыд сидел, положив обе ладони на стол.

— Складно поёшь, Гриня. И купец твой складно пел. Может, оно всё и правда. Только гляди, что выходит с другого конца. Снимем мы четверть — по всей реке скажут, что испугалась Глотка. Подняли и спустили, хвост поджали. Это раз. Казну отворять посреди стройки — лари мои и так дно кажут, а Борисовы, вишь, тем паче. Это два. А купец перетерпит. Некуда ему с реки деваться, потому что дорога вниз через нас идёт. Пришлый твой далеко, а Глотка близко. Это три. — Он помолчал. — Ты воевода добрый, и за валы тебе спасибо. А в мыт не лезь, не твоё. Про войну спросим — скажешь. Мыт стоит, как стоял. Всё. К сему не ворочаться.

— Вот, — с глубоким удовольствием сказал Борис и сел.

Василько открыл было рот. Давыд поглядел на него, и молодой закрыл рот молча, только скулы пошли пятнами.

— Воля ваша, князья, — сказал Гриня. — Моё дело было сказать.

И поклонился в пояс, как положено.

Выезжал он со двора в сумерках. У ворот его догнал Василько, поехал рядом, стремя в стремя, и с версту молчал, что было на него совсем не похоже.

— За лари ведь, — сказал он наконец. — Не за молву, не за хвост поджатый. Молву Давыд для красоты приплёл. За лари, Гриня. У Бориса в тех ларях дна не видать. Четверть им слаще, ведь она сама капает, а из ларя своей рукой доставать — рука отсыхает.

Гриня ехал и думал о том, о чём воеводе думать не положено.

Привыкли, думал он. Сладко жрать привыкли и мягко спать. Мыт им отцы наладили, серебро с тех пор течёт само, только подставляй шапку. Вот и верится им, что так будет всегда. Что река никуда не денется, а купец перетерпит. Наверху человек всю реку перекроил за одну весну и глядит вперёд на десять лет. А мои сидят на сундуках и делят покосы. Дальше своего носа не видят, а нос у них короткий. До ларя как раз достаёт.

Он покосился на Василько. Молодой ехал, глядя перед собой, и желваки у него ходили.

Один из троих видит, подумал Гриня. Жалко, у этого одного треть голоса и вотчина с выгон.

— Гриня, — сказал Василько. — И что теперь?

— Теперь, княже, служить, — сказал Гриня. — Валы сыпать, воинов гонять. И ждать, покуда жизнь сама князей выучит. Она выучит, она на это мастерица. Одно горько: за её науку завсегда плачено вперёд, и не теми, кто ленился учиться.

— А мыт?

— А мыт они снимут, — сказал Гриня. — Сами снимут, бегом. В тот день, когда он у ворот встанет. Только поздно будет, княже. Какая же это милость, когда у ворот стоят. Это уже откуп.

Глава 24

Из Хлынова вышли на рассвете, тремя лодками. Своя вода понесла нас вниз легко.

Я правил передней лодкой. За мной сидели Бес с Рыжим, во второй шли Кряж с двумя своими, в третьей устроились остальные лесные, Гнус и двое гребцов, которым было велено высадить нас у Горелой гривы, а лодки угнать домой. Утро стояло ясное, рукав лежал гладкий, как стол, и на всём этом благолепии одна только Гнусова душа не знала покоя.

— Нет, ты рассуди сам, Кряж, — неслось с третьей лодки. — Неизвестно сколько времени лесом идти. Девять ртов кормить. А котёл дома остался. Как такое называется?

— Правильно называется, — сказал Кряж, не оборачиваясь.

— Голодом такое называется! Я ж не большой котёл просил, я малый просил. Я бы на сухой щепе варил, бездымно…

— Бездымно ты только брешешь, — отозвался Бес из моей лодки. — Второй раз тебе говорю. Котёл в лесу — это дым. А дым — это гости.

— Да какие гости, мы покуда на своей земле!

— Вот покуда своя, сухарь и грызи. Впрок.

Гнус погоревал ещё с версту и затих — пригрелся на солнышке. Лодки шли ходко, знакомые берега бежали мимо, и голове на такой воде думалось легко. А думал я про то, что оставил за спиной, и на душе от этих дум было покойно.

Вчерашнее утро я начал с пушек.

Собрал Дубину, Бурилома да весь третий расчёт в распадке, у навеса, где отдыхало наше новое железо. Третья пушка лежала на козлах, вычищенная и смазанная, а рядом с ней лежала четвёртая, которую Микула довёл уже при мне. Два готовых ствола и оба грели бока под навесом, как мужики на печи посреди страды.

— Вот, любуйтесь, — сказал я. — Нас ищут. По протокам чужие шарятся, секреты стоят, дозоры удвоены. А два грома лежат в холодке и жир копят. Непорядок, братцы. Это пушки должны город сторожить, а не город пушки.

— Дык, — резонно сказал Дубина. — А что ты предлагаешь?

— Пойдём наверх, покажу.

Поднялись на кручу, и я поставил их над заливом, лицом к воде. Отсюда, с гребня, вся наша вода лежала как на ладони: вход в залив, плёс перед ним, дальний проход от Прорвы. Я дал им наглядеться и показал рукой.

— Гляди, что выходит. Чужой к Хлынову может прийти всего двумя дорогами. Либо сверху, от Прорвы, посуху. Либо снизу, по рукаву, с южной воды. Третьей дороги по воде нет. Так вот отсюда, где мы стоим, простреливается весь верхний подход. А вон с того плеча, — я показал вдоль гребня, на дальний выступ кручи, — видна вся южная вода, до самого поворота. Ставим на них по пушке, и всякая дорога к городу оказывается под