Читать книгу - "Речной князь 7 - Тимофей Афаэль"

— Это который считает? — Линь поглядел с большим сомнением. — Дык он же не из посадских, батюшка. Да и рыбак из него, прости господи, как из топора поплавок.

— Рыбак из него никакой, твоя правда. Зато он один из всех вас видал их вблизи и живой ушёл. Ежели наверху что неладно пойдёт, он первым учует, что именно. Слушать его, как меня самого. Всё, ступайте.

Рыбаки гуськом вышли. Гриня постоял у оконца, глядя, как тянутся через двор четыре сутулые спины, посадская голь. Самое грозное его оружие на нынешний день, если разобраться. Пороки пороками, а войну испокон выигрывает тот, кто первым узнал.

Додумать ему не дали. От ворот через двор уже спешил Сбыслав, и по его рыси было видно, что опять стряслось.

— Гриня! С верхов купец пришёл, из наших, из старых! Говорит, у Яра его досматривали!

— Яр всегда досматривал. Эка новость.

— Дык не Глебовы досматривали, батюшка! Чёрные! Застава стоит, вышка новая срублена, флаг над ней чёрный мотается! И мытарь ихний, слышь, мыта не взял. Ни резаны не взял! Поглядел товар, записал на дощечку, чего везёт, сколько да куда, и ступай, говорит, с богом. Река, говорит, вольная.

Гриня медленно повернулся от оконца.

Записал на дощечку. Чего, сколько, куда. Мыта не взял, а учёт снял. Выходит, не застава теперь стояла на Яру. Стояла там его же, Гринина, наука, только вывернутая наизнанку. Пришлый считал реку. Всю, до последнего насада. Кто ходит, с чем ходит, куда ходит. Принимает хозяйство, значит.

— Купца этого ко мне, — сказал он. — И с дороги не отпускать.

А про себя подумал, что к князьям таки придётся ехать и заводить разговор про мыт. Война, похоже, уже шла. И шла она за купцовы души. У пришлого в этой войне была вольная река и писало с дощечкой. А у Глотки — четверть сверху да караул с багром.

Худую сечу переломить можно. Худую славу — никогда.

* * *

К Давыду Гриня поехал на следующий день и повёз с собой купца Ермилу. Старик ворчал всю дорогу, что товар стоит и время уходит, но ехал. Гриня простил ему за эту поездку годовой мыт, а такой платы за простую болтовню Ермиле не предлагал ещё никто.

Повезло вдвойне. На Давыдовом дворе гостил Борис, приехал рядиться о меже на дальних покосах и застрял. А к вечеру из Глотки прискакал Василько. Молодой теперь мотался на стройку через день, и оттащить его от пороков было трудно. Сошлись все трое, собирать никого не пришлось.

После ужина, когда челядь убрала со стола, Гриня ввёл Ермилу.

— Вот, князья. Купец с верхов, ходит по реке давно, отцы ваши его знавали. Нынче прошёл всю реку сверху донизу. Пусть расскажет, как теперь наверху берут мыт. Сказывай, Ермила.

Ермила огляделся, огладил бороду и рассказал. Шёл он с воском и кожей от самых верховий. В Устье заплатил мыт по старому уставу и пошёл себе вниз. На заставах его останавливали, и на Крутце останавливали, и на Яру. Только нигде больше не взяли ни резаны. Поднимется на борт человек в чёрном, оглядит товар, перечтёт и запишет на дощечку, чего купец везёт, сколько и куда. Запишет и рукой машет: ступай с богом, река вольная.

— Я после Устья всю дорогу ждал, когда грабить начнут, — сказал Ермила. — При Глебе-то на всякой заставе щипали. До Глотки, бывало, доходишь общипанный, как гусь. А эти пишут себе и пишут. Кормщик мой говорит: молчи, дед, пишут — и слава богу, лишь бы не стреляли. Так и дошёл я до вас, князья. Один мыт заплатил за всю реку. А у вас тут четверть сверху да очередь на плёсе в полтора дня.

— Складно брешешь, старый, — сказал Борис, но сказал вполголоса, без напора.

— Вели проверить, княже. За мной Петруха-кожевник идёт в двух днях. И ещё люди будут. Все одно скажут.

Гриня кивнул Ермиле на дверь, и купец вышел, довольный. Стало тихо.

— Ну, воевода, — сказал Давыд. — Привёз ты нам скомороха, повеселил. Теперь говори сам, зачем привозил.

Гриня встал со скамьи. Такой разговор сидя вести не годилось.

— Худое дело мы с мытом сделали, князья. На том совете я смолчал, потому что спрашивали меня про валы. Нынче скажу сам. Вы слыхали купца. Пришлый наверху берёт один мыт в Устье, а дальше вся река у него вольная. Он купца к себе приваживает, как пасечник пчелу. А мы своего купца гоним. Мы подняли четверть, мы отогнали досмотр на плёс, у нас мужик сутками ждёт, чтобы пройти и клянёт нас последними словами. А каждый купец он глазастый. Ему рот не заткнёшь, особенно недовольному. Спросит у них пришлый про глотку, так ему наперегонки всё выложат из вредности.

— Так. — Борис уже понял, куда идёт разговор. — И чего ты хочешь? Четверть снять?

— Снять, князь. Воротить старый мыт, какой при отцах был, и выкликнуть о том на всех пристанях, чтобы слышала вся река. А стройку доплатить из казны. По третям, как сперва и уговаривались.

Вот тут грянуло.

— По третям⁈ — Борис поднялся, и скамья под ним охнула. — Слыхали? Из казны! А казна у меня что, курица? Яйца несёт? Я и так на его ямы, на ряжи, на камень этот клятый отдал столько, что ключник мой заикаться стал! Купец ему, вишь, дорог! Купца испокон щипали, и ходил, и дальше ходить будет! Куда ему с реки деваться? А то что языком болтать станет, так и пусть болтают!

— Наверх, дядя, — сказал Василько. — К нему.

Молодой сидел прямой и говорил обдуманное, давно носимое.

— Ты Ермилу слыхал? У старика глаза горят, как у отрока на ярмарке. Его всю жизнь щипали, а тут не ощипали. Он этого до смерти не забудет и внукам закажет. Я ещё на совете говорил: худо перед войной купца злить. Тогда меня не слушали, молод. Так нынче вам то же самое говорит воевода, который полвека воюет. Гриня дело привёз. Я за то, чтобы четверть снять.

— Сопляк, — сказал Борис, и теперь в голосе его была злость. — Он за! Тебе легко быть за. У тебя треть — слёзы, у тебя вотчина с мой выгон. А вынимать-то из моего ларя будут. Это же не