Читать книгу - "Пепел золотой птицы - Анастасия Александровна Логинова"

имел полномочия проводить полноценное следствие – но они громко переговаривались, строили версии произошедшего и беззастенчиво разглядывали все, до чего могли дотянуться.

Обычная обстановка в общем-то на месте преступления.

– Я слышал, эти господа обсуждают, будто моя жена имеет какое-то отношение к Громовым, – произнес Виноградов. – Родственница им или что-то вроде того… И что она пыталась отравить Татьяну Тарнавскую. Но я не верю в это – и никогда не поверю. Тата не способна на убийство!

Больше Виноградов ничего толком не сказал. А когда с расспросами к нему начали приставать официальные лица, и вовсе закрылся – отвечал односложно и неохотно, ссылался, что ничего не помнит. Записку, которую дал прочесть Воробьеву, снова смял, сжал в кулаке и, кажется, не собирался больше показывать никому.

Кирилл Андреевич же снова не знал, что и думать. Но этому человеку верилось легче, чем покойному Агафону. Быть может оттого, что Виноградов вызывал у него намного больше и симпатии, и сочувствия. И даже жене его он определенно сочувствовал.

Но записка сбивала с толку. Если Виноградова не пыталась отравить бывшую подругу – то чего испугалась? Зачем сбежала сейчас? И зачем сбежала пятнадцать лет назад? Только лишь оттого, что не захотела подчиниться воле родителей? Это и есть ее великий грех?

А Игнат Громов, выходит, что застрелился сам?

По крайней мере, кроме него да Виноградова в номере как будто больше никого не было – а этот директор гимназии, ученый и интеллигент, едва ли знал, с какой стороны держать ружье.

Кирилл Андреевич, признаться, и сам не был в ружьях большим экспертом…

Пересилив себя, он подошел к окну и выглянул вниз. Ствол ружья был длинным: не так-то легко приставить его к подбородку и одновременно дотянуться до спускового крючка. Но и Громов был мужчиной крупным, с большими руками – черт его знает… На крайний случай, Громов мог использовать для нажатия любой предмет, да хотя бы осколок стекла.

Кирилл Андреевич решил, что обсудит это позже с Кошкиным. А пока счел своим долгом исключить все прочие варианты.

– Филипп Николаевич, вы позволите осмотреть манжеты вашей сорочки?

– Да, конечно…

Тот растерялся, помедлил, но все-таки протянул ему обе руки.

Вооружившись складной лупой, которую, разумеется, всегда носил с собой, Воробьев со всей тщательностью осмотрел белоснежные накрахмаленные рукава.

Следов пороха на них определенно не имелось. И все же Кирилл Андреевич не был бы собой, если б не отыскал в кармане свежий носовой платок, не смочил бы его водой из графина и не протер бы с большим старанием обе ладони господина Виноградова и манжеты его рубашки. Намеревался позже воспользоваться лабораторией Сапожникова в госпитале и его микроскопом.

И, пока прикидывал, куда бы убрать платок, кто-то из полицейский крикнул:

– Нашли! Предсмертную записку нашли!

Та отыскалась в соседней комнате, на бюро, возле опрокинутой банки чернил. Судя по всему, Игнат Громов находился в номере довольно времени, чтобы ее написать.

«Я все сделал сам, других виноватых не ищите! Шувалову цианид – моя вина. В Кошкина тоже я стрелял. Жаль не попал. Даст бог, с Агафоновым рука не дрогнет. Заслужил! Много они вынюхивали! В монастырь ездили, про послушницу расспрашивали. А то дело старое – племянница, тогда ребенком была, она не виновата! Петр, Алешка, простите меня, коли сможете. Бес попутал: заместо родной крови принял в семью пришлую девку, Ярицкую. Подтвердил ее ложь, в чем теперь раскаиваюсь. Из-за той моей лжи…»

Далее текст определенно имелся – но был залит чернилами, уже засохшими. И едва ли это произошло случайно!

Нетронутой оказалась лишь приписка в конце, сделанная той же рукой и теми же фиолетовыми чернилами.

«Все ради вас, сынки, ради семьи и обеих племянниц», – заканчивал Игнат Громов.

Но что именно попытались скрыть и зачем – так и оставалось непонятным.

К счастью, Кирилл Андреевич с такими проблемами справляться научился еще во время гимназистской своей поры, ибо уже тогда обладал на редкость пытливым и изобретательным умом.

Он обернулся и нашел взглядом с интересом наблюдавшую за ним Соболеву.

– Александра Васильевна, у вас не найдется ли кольца, серег или любого другого украшения с янтарем?

– Нет, к сожалению… – всерьез расстроилась та. Но вдруг сообразила: – может, у Натальи Яковлевны что-то есть? Вы нам поможете, Филипп Николаевич?

– Едва ли… Наталья мало носила украшений…

Снова не слишком-то охотно, но Виноградов, конечно, разрешил поискать в шкатулке жены. О чудо, но янтарный кулон, вполне подходящий Воробьеву, там действительно имелся.

Поднеся лист с запиской к лампе, выкрутив ее на всю мощность, Кирилл Андреевич воспользовался желтым на просвет камнем, как светофильтром для фиолетовых чернил.

Контрастность текста под пятном была совсем небольшая. И все же залитое чернилами окончание фразы теперь вполне можно было прочесть.

«Из-за той моей лжи мне и пришлось на уговоры племянницы поддаться да сделать все, как она велела».

Кирилл Андреевич вслух зачитал текст и вопросительно посмотрел на Виноградова. Тот был растерян совершенно. Такого от своей жены даже он, пожалуй, не ожидал.

* * *

Вскорости после обнаружения записки Игната Громова в гостиницу явились оба его сына: старший, Петр Игнатьевич, и младший, Алексей Игнатьевич – тот самый, с которым Воробьев мысленно давно уж был знаком. Которого, казалось, знал, как облупленного, и с которым успел насмерть рассориться – тоже мысленно, правда.

Хотя всего пару часов спустя уже и не только мысленно…

Разумеется, первым и очевидным его вопросом к сыновьям покойного был – написана ли предсмертная записка рукой их отца?

– Право, я плохо знаю его почерк… батюшка никогда не писал мне в Сорбонну… – ушел от ответа младший.

Чем тотчас вызвал волну подозрений у всякого здравомыслящего человека, в том числе и у Воробьева.

Старший сын тоже ответил неопределенно. Сперва прочел весь текст – въедливо, внимательно, не один и не два раза. А потом ответил, тщательно выбирая слова:

– Да… кажется, это написал наш отец.

– Кажется? Вы не уверены? – прищурился Воробьев. – Если не уверены, то так и скажите, незачем юлить!

– Кирилл Андреевич, я прошу вас, имейте сострадание… – несмело попросила его Саша. – Их батюшка только что погиб при самых ужасных обстоятельствах…

– Не погиб, а покончил с собой! Застрелив перед этим другого человека – и ничуть в том не раскаиваясь! – жестко ответил ей Воробьев. Даже слишком жестко – будто и она в чем-то виновата.

Младший Громов, делая вид, что не может