Читать книгу - "Пепел золотой птицы - Анастасия Александровна Логинова"

я. Заказывал машины, когда у местных мастеров, когда выписывал из Европы – благо денег на то ее дядюшка не жалел.

– Игнат Громов тоже знал обо всем, вы уверены?

– Разумеется, – поморщился Тарнавский. Любое упоминание Громова было для него болезненным. – Это шло в пользу в первую очередь ему, я же сказал! И не редко он сам погружался во все детали: в сеансах не участвовал, но слышал и наблюдал со стороны. И, конечно, во всем содействовал моей жене.

– Подготовкой к последнему сеансу… тому, что был на именины Ольги Ивановны, занимался он или вы?

– Он, – Тарнавский со злостью сжал челюсти. – Ходил по двору, отдавал всем вокруг распоряжения, будто бы это его дом, а не мой. Требовалось много воды… уж не знаю, что именно задумала в тот раз Тата. Кажется, вызывала призрак утопленницы, оттого и вода, дождь в окно – все такое… право, я не вникал особенно.

– С водой помогал именно Игнат Громов? – еще раз, отдельно заострив внимание, спросил Кошкин.

И снова Тарнавский подтвердил.

А ведь Егорка когда-то обмолвился Кошкину, что мужской голос, отдававший в то утро распоряжения насчет воды, он слышал позже – ночью, в грозу, во время любовного свидания обладателя голоса с некой женщиной, утверждавшей, что «Тата ничего не расскажет, поскольку у нее самой рыльце в пуху».

Если Тарнавский сказал сейчас правду, то, очевидно, Егорка слышал именно Игната Громова.

Громов был женат, конечно, но, право, кого и когда это останавливало?..

А вот женщина, его любовница – кто она?

Прежде Кошкин полагал, что Татьяна Тарнавская той женщиной не может быть никак – ведь говорили о Тате, как о третьем лице. Однако теперь, зная, что было две Таты… Скверная ситуация. Скверная, прежде всего, для Тарнавского.

И разговор их, очевидно, касался не любовных утех или факта измены. Нет, оба они знали, кто настоящая дочь Ивана Громова; и оба имели основания опасаться, что та возьмет, да и заявит о своих правах. Громов опасался чуть больше – оно и понятно, но Тарнавская сумела его убедить, что племянница побоится заговорить.

Собственно, она и не ошиблась: уже взрослая женщина, Тата Громова снова предпочла смолчать, сбежать да спрятаться, чем ответить за свои поступки.

Говорить всего этого Кошкин Тарнавскому, разумеется, не стал. По крайней мере, не теперь.

Он спрашивал Анатоля о чем-то, внимательно слушал его объяснение Татьяниным фокусам – и видел, что Ольга, затаив дыхание, очень бледная, тоже вдумчиво слушала их. Лишь иногда она качала головой и безотчетно начинала разглядывать рычаги и механизмы – будто бы желая убедиться, реальны ли они. И они были реальны – в отличие от большинства того, о чем говорила ее названая сестра.

На том сеансе, помнится, едва ли кто-то, кроме Ольги, верил Татьяне больше, чем она.

Впрочем, ведь сам Кошкин тоже почти поверил – один раз…

– А женское лицо? – спросил он напряженно. – Призрачное лицо с зелеными глазами – что это было?

– Женское лицо? – Тарнавский пожал плечами. – Кажется, я понимаю, о чем вы…

Он позвал сыщиков к шкафу, устроенному в «слуховой», и сноровисто начал перебирать разнообразный реквизит. Что Кошкина удивило, так это целый ворох платков – обыкновенных газовых платков… зачем-то разукрашенных красками. Да не просто разукрашенных: рассмотрев один, Кошкин понял, что на нем нарисовано лицо. А потом нашел и тот самый платок – с изображением бледного женского лика в обрамлении темных волос. С зелеными «русалочьими» глазами…

– Я слышал о таком фокусе, – хмыкнул Воробьев. – Полупрозрачный платок с лицом или фигурой «призрака» подвешивают под потолком в темной комнате, и под струями сквозняка, при верной постановке света, начинает казаться, будто призрак движется. Приближается, отдаляется, летает по комнате – что угодно. Для пущего эффекта платок могли намочить – вот вам и прикосновение влажной руки утопленницы.

Кошкину не верилось. Сейчас, в ярком освещении, было очевидно, что лицо нарисовано, и то весьма схематично. Походило на лицо Светланы лишь цветом волос да глаз. Может еще самыми общими чертами, но никак не было точным ее портретом! Однако тогда, на сеансе, он мог бы поклясться в обратном… Морок, не иначе.

И как все-таки легко обмануть человека, даже самого, казалось бы, здравомыслящего. Что говорить о тех, кто и так всем сердцем хочет верить в чудо.

– Нарисовали ваши сыновья, очевидно? – глухо спросил Кошкин.

– Да. Лица Игнатка рисовал – совсем недавно начал. Новая придумка Татьяны: на гостей это всегда производило впечатление. Тата или Громов описывали, что нужно, а он с удовольствием выполнял… не понимая, конечно же, для чего это.

– Господи, вы даже детей втянули! – ужаснулась Ольга.

А после извинилась и убежала в слезах – не вынесла.

Кошкин же подумал, глядя ей вслед, что в этот раз, наверное, лицо Светланы описывал юному художнику сыщик Агафонов. Лишь он видел Светлану вживую, но не сама Тарнавская, и не Игнат Громов.

Детей же эта парочка и впрямь втянула по-полной… Записку с угрозой после именин Ольги, думается, тоже написал один из сыновей Татьяны. Да и лекарство в чемодане Сапожникова испортил кто-то из мальчиков по увещеванию опять же Громова. Для детей это игра, и не более. Несомненно! Хоть Кошкин и не понимал пока, почему в этом Громов пошел против Татьяны.

Она устроила спектакль, чтобы Кошкин впечатлился да отправился в монастырь, где Светлана рассказала бы ему о своей новой знакомой, убившей послушницу. Громов же готов был пойти на убийство, лишь бы этой встречи не допустить… Отчего так?

Неужто Воробьев прав, и виновны не только эти двое?

* * *

Ольгу чуть позже сыщики нашли в библиотеке. В слезах, шмыгая носом, она нервно перебирала страницы альбома для фотокарточек – будто что-то искала.

– Здесь должно быть одно фото… очень старое. Наше с сестрой. Его делали на мои шестые именины – тоже в июле, незадолго до исчезновения Таты. Она старше на целых десять лет, и всегда, сколько ее помню в то время, она больше любила книжки со сложными названиями, чем игры да разговоры. Но на той фотокарточке… точнее перед тем, как нас запечатлел фотограф, мы с Татой смеялись, веселились, обнимались, как настоящие сестры… и она мне подарила свой букварь. Тот самый, по которому сама училась когда-то читать. На карточке я улыбалась и прижимала букварь к груди – прекрасно это помню! Я каждый день смотрела на