Читать книгу - "Война и общество - Синиша Малешевич"

на поле боя, бойцы быстро понимают, что вместо кровожадных каннибалов и трехголовых чудовищ они сталкиваются с обычными двуногими существами, не сильно отличающимися от них самих. По мере превращения новобранцев из гражданских лиц в полноценных фронтовиков пропагандистские образы неизбежно ослабевают. Как заключает Бурке (Bourke, 2000: 236–7), «Дегуманизация, которая хорошо работала в ходе учебной подготовки, на передовой оказывается вовсе не так эффективна. В боевых условиях, когда массовая гибель людей происходила постоянно и повсеместно, идентифицировать зверства становилось сложнее, и потому они часто игнорировались. Невозможно было долгое время сохранять иллюзию, что враг чем-то отличается от тебя самого».

На самом деле, вместо того чтобы предаваться вечной ненависти к врагу, многие опытные солдаты испытывают к нему чувство уважения, восхищения и даже благоговения. Несмотря на долгий исторический опыт взаимного уважения к храбрости, мастерству и дисциплине вражеских военных, огромную протяженность современных фронтов, бюрократическая организация насилия и идеологический характер современной войны изменили восприятие боя как рыцарского и дуэльного поединка. Однако, хотя благородный образ противника в значительной степени исчез с приходом тотальных войн и активизацией работы пропагандистских машин, отрицающих универсальную человечность врага, встреча и взаимодействие с вражескими солдатами лицом к лицу часто меняют сложившееся восприятие. Т.Э. Лоуренс (Lawrence, 1935: 634) описал свое преклонение перед противником в Первой мировой войне следующими словами: «Я начал гордиться врагом, убивавшим моих братьев. Его солдаты находились в двух тысячах миль от дома, без надежд и ориентиров, в условиях, способных сломить даже самые крепкие нервы. И все же их подразделения держались вместе… Когда их атаковали, они останавливались, занимали позицию и открывали огонь по приказу. В их действиях не было ни суеты, ни криков, ни колебаний. Они были великолепны».

Противника довольно часто ценят за его решимость, волю к сопротивлению и способность выживать в суровых условиях, но больше всего – за универсальные человеческие характеристики, которые указывают на сходство между солдатами противоборствующих сторон. Мемуары Капуто (Caputo, 1977: 117) о войне во Вьетнаме хорошо иллюстрируют это утверждение: «когда мы находили письма и фотографии погибших вражеских солдат, это придавало образу врага ту человечность, в которой я хотел ему отказать». Осознание того, что вьетконговцы «состояли из плоти и крови, а не являлись таинственными призраками», вызывало «неизменное чувство раскаяния», а один из солдат заметил, что «они такие же молодые люди… как и мы, лейтенант». Погибшим врагам часто устраивали достойные похороны. К пленным относились с уважением, и безжалостные приказы не брать пленных относились к организационным мерам, призванным предотвратить почти неизбежное братание с врагом. Таким образом, непосредственное участие солдат в боевых действиях мало того, что не продиктовано ревностной идеологической преданностью, но еще и в значительной степени приводит к «депропагандизации». Проще говоря, опыт личного участия в войне и сила воздействия пропаганды в большинстве случаев обратно пропорциональны: восприимчивость к пропагандистским образам и потребность в них возрастают по мере удаления от линии фронта.

И, наконец, согласно бытующим представлениям, на которые опирается большая часть военной истории, убивать на войне гораздо легче, чем жертвовать собственной жизнью ради других людей. Такое восприятие явно основано на гоббсовской онтологии, которая представляет людей как утилитарных и рационально мыслящих существ, стремящихся к самосохранению. С этой точки зрения совершенно логично и очевидно, что убивать других рациональнее и проще, чем добровольно умирать за других. В конце концов, примеры многочисленных войн на протяжении всей истории и особенно современных мировых войн ясно показывают, что убийства на войне носят массовый характер, в то время как отдельные акты самопожертвования кажутся редкими и исключительными. Однако этот вывод построен на ошибочных предпосылках. Хотя нет никаких сомнений в том, что современные войны привели к катастрофическим последствиям, включая миллионы погибших, причиной подавляющего большинства этих смертей не был непосредственный контакт с врагом, лицом к лицу. Начиная с эпохи мушкетов более чем в 50 % случаев солдаты погибали на поле боя от пушечных выстрелов (Collins, 2008: 58). Несмотря на стандартные и широко растиражированные образы сражений Первой мировой войны, где войска идут друг на друга в штыковую атаку, более двух третей всех солдат, погибших в этой войне, были убиты дальнобойной артиллерией, «в то время как штыками было нанесено менее половины процента всех ран» (Bourke, 2000: 51)[92]. Интересно, что даже в более ранние периоды, когда штык считался основным оружием на поле боя, например, во время битвы при Ватерлоо в 1815 году, штыками было убито менее 1 % всех погибших (Keegan, 1976: 268–9). С тех пор число убийств с дальних дистанций только увеличивалось, и артиллерия несла все большую ответственность за причинение смертей в бою «со времен Наполеона и до наших дней» (Grossman, 1996: 27). Например, во Второй мировой войне 75 % потерь британских войск были вызваны ударами минометов и гранатометов, авиабомбами и артиллерийскими снарядами, при этом от пуль и противотанковых снарядов погибли лишь 10 %, а в остальных 15 % случаев причинами гибели становились ударные волны, фосфорные боеприпасы и другие поражающие средства. Корейская война продолжила эту тенденцию: потери американских войск от стрелкового оружия составили всего 3 % (Holmes, 1985: 210). Более того, разработка нового, более сложного, более смертоносного и более точного оружия не привела к значительному увеличению коэффициента поражения, как можно было бы ожидать. Например, дульнозарядные мушкеты уже в то время были способны достигать 50-процентной точности попадания, что подразумевало возможность убийства сотни человек за считаные минуты, однако использующим это оружие солдатам редко удавалось убить больше одного-двух врагов; в битве при Виссембурге в 1870 году французские солдаты выпустили 48 000 пуль, чтобы убить всего лишь 404 немецких противника, при этом коэффициент попадания составил 1 на 119 выстрелов; во Вьетнаме на каждого убитого врага приходилось более 50 000 использованных патронов (Grossman, 1996: 12). Во всех этих случаях причиной столь низких коэффициентов поражения являлись не технологические недостатки, а человеческое нежелание убивать. Во время Второй мировой войны большинство фронтовых пехотинцев были уверены, что за всю войну они не убили ни одного человека (Holmes, 1985: 376). Отличительной особенностью всех современных войн является то, что подавляющий процент убийств совершается не непосредственно, при личном взаимодействии с противником, а дистанционными способами: применением дальнобойной артиллерии, высотных бомбардировщиков, ракетных обстрелов и т.д. Почти всеобщее неприятие убийств, совершаемых при непосредственном взаимодействии, лучше всего иллюстрирует тот факт, что те, кто не принимал участия в таких действиях, страдают от психических расстройств значительно реже. Например, имеющиеся данные показывают, что моряки и пилоты высотных бомбардировщиков, убивающие противника с дальнего расстояния, практически не испытывают психических