Читать книгу - "Война и общество - Синиша Малешевич"

и литературы, и контролировало его. В газете Moniteur, которая была учреждена в качестве официального органа правительственной пропаганды и свободно распространялась среди военных, публиковались среди прочего статьи, написанные самим Наполеоном. Следуя по стопам Юлия Цезаря, но значительно опережая его в масштабе, Наполеон создал и сумел распространить свой собственный культ личности: портреты Наполеона чеканились на монетах, медалях, медальонах и самых разных безделушках. Став покровителем художников и писателей, Наполеон сумел привлечь искусство и гуманитарные науки на служение пропагандистским целям: многочисленные статуи, картины, гравюры, объекты архитектуры и произведения литературы отражали его образ. Кроме того, буква «N» была нанесена на большинство общественных зданий, а издаваемые биографии Наполеона сразу становились настоящими бестселлерами (Hanley, 2005). Во многих отношениях именно наполеоновская эпоха стала временем зарождения пропаганды как массового социологического явления.

Поскольку военная пропаганда – это прежде всего средство самолегитимизации общества, она требует наличия политизированных масс, восприимчивых к таким сообщениям. Быстрая индустриализация, рост городского населения и резкое повышение уровня грамотности в сочетании с распространением электричества в большинстве западных стран и новыми технологическими открытиями помогли создать гораздо более широкую аудиторию, способную воспринимать пропагандистские образы, а зачастую и остро нуждающуюся в них. Рост инфраструктурных возможностей современных государств на протяжении XIX века, включая развитие надежных и обширных транспортных систем (железнодорожный транспорт, пароходы, более широкие дороги), появление дешевых и многотиражных газет[88], широкая доступность карт, рост почтовых услуг, изобретение фотографии, беспроводного телеграфа и кинематографа – все это способствовало тому, что пропаганда стала неотъемлемым и необходимым инструментом, применяемым в военных целях.

Кроме того, с появлением военных корреспондентов в начале XIX века была установлена прямая связь между фронтом и домашней гражданской аудиторией. Так, депеши и репортажи Уильяма Говарда Рассела с полей сражений Крымской войны (1853–1856) сыграли решающую роль в привлечении общественного мнения к обсуждению эффективности и компетентности военных властей. По мнению Найтли (Knightley, 2002: 4), это была первая организованная попытка «рассказать своему гражданскому населению о войне устами гражданского репортера». Однако особое значение здесь имеет не столько тот факт, что отныне гражданское население могло «принимать участие» в военных действиях, регулярно отслеживая информацию, поступающую с фронта, и, следовательно, размышлять и политически переваривать получаемые новости, сколько то, что все происходящие на полях сражений события теперь могли быть артикулированы и пропагандированы различными способами. Например, знаменитая Геттисбергская речь Линкольна, ставшая впоследствии самой цитируемой в американской истории, будучи произнесенной в 1863 году во время Гражданской войны, не произвела практически никакого эффекта, отчасти еще и потому, что одна из газет, освещавшая это событие[89], посвятила речи Линкольна всего одну строчку, указав, что «президент тоже выступил» (Taylor, 2003: 167). Пропагандистский потенциал этой речи, не получившей изначально большого резонанса в обществе, стал очевиден гораздо позже. Эта речь, в которой говорится о солдатском самопожертвовании во имя национальной свободы, самоопределения и демократии, широко и активно использовалась для мобилизации поддержки со стороны американской общественности участия США в двух мировых войнах. Таким образом, способность события быть представленным в особом, пропагандистском свете становилась актуальной только при возникновении общественного голода на такого рода представление. Как заметил пионер исследований в области пропаганды Жак Эллюль (Jacques Ellul, 1965), пропаганда наиболее эффективна, когда она соответствует уже существующим потребностям.

Поскольку пропаганда, по своей сути, является средством самолегитимизации, что в военных условиях означает, прежде всего, оправдание убийств и массовой гибели, установление непрерывной информационной связи между фронтом и гражданским тылом привело к тому, что военная пропаганда превратилась в мощный инструмент мобилизации внутренней аудитории. Иными словами, вместо того чтобы оказывать серьезное влияние на войска, находящиеся на передовой (с той или иной стороны), военная пропаганда сфокусировала свое внимание на находящемся в поиске объяснений и оправданий гражданском населении. Именно гражданские лица, а не солдаты, находили пропагандистские образы и послания правдоподобными и утешительными. Именно народные массы нуждались в том, чтобы слышать, что немцы, развязавшие Первую мировую войну, – это кровожадные гунны, которые используют человеческие трупы для изготовления мыла[90], что русские – это дикие большевистские орды «унтерменшей», какими их изображали нацистские СМИ, или что «наши парни» – героические мученики, которые без колебаний отдают свои жизни за свободу. Как только эта связь была прочно установлена, а гражданская аудитория оказалась глубоко восприимчивой и вовлеченной в войну, пропаганда стала обязательным элементом военных действий. Мировые войны XX века сделали эту связь необратимой, поскольку военная пропаганда превратилась в тотальное, массовое явление, пронизывающее все общество. Таким образом, пропаганда – это, по сути, современное явление, предполагающее массовую мобилизацию и вовлечение населения в политику, высокую степень развития инфраструктуры и технологий, соблюдение эгалитарной этики в масштабах всего общества, а также наличие эффективной и прочной социальной организации и идеологизированного социального порядка.

Убийства, смерть и микросоциальная сплоченность

Если большая часть военной пропаганды – это не что иное, как попытка самолегитимизации общества, то ключевыми вопросами становятся следующие. Почему индивидуумы принимают участие в войнах и/или поддерживают их? Или, если быть более конкретным, что мотивирует солдат и гражданских лиц участвовать в убийствах и идти на смерть?

В поисках ответов на эти вопросы мы также сталкиваемся с наличием нескольких популярных мифов. Во-первых, считается, что если человек прошел длительную и жесткую военную подготовку (включая интенсивное «промывание мозгов»), то ему не составит труда убить ненавистного врага. Однако такое представление является очень далеким от истины. Со времен первых исследований Ардана дю Пика (Ardant du Picq, 2006 [1921]), изучавшего поведение солдат на поле боя, стало очевидно, что поведение человека, находящегося непосредственно в зоне боевых действий, гораздо сложнее и противоречивее, чем принято считать. Мало того, что подавляющее большинство солдат не будут вести себя в настоящем бою так же, как это происходит в учебном лагере, но и большинство из них вряд ли вообще будут сражаться при отсутствии внешнего принуждения или иного давления. Существует огромное количество исторических и современных свидетельств того, что, несмотря на интенсивную военную подготовку, наличие высококачественного вооружения и четких военных стратегий и целей, большинство солдат неохотно вступают в активные боевые действия, происходящие лицом к лицу с противником. Эмпирические исследования поведения американских солдат во время Второй мировой войны, проведенные полковником Маршаллом (Marshall, 1947), показали, что только 15–25 % бойцов на передовой могли и хотели вести прицельный огонь по врагу, в то время как остальные 75–85 % либо отказывались стрелять, либо намеренно стреляли мимо цели. Маршалл опросил солдат сразу после боя в 400 пехотных ротах на всех театрах военных действий в Европе в 1944 году