Читать книгу - "Война и общество - Синиша Малешевич"

значимом смысле. Таким образом, как отдельные личности люди не являются прирожденными и эффективными убийцами. Необходимо наличие социальной организации и солидарности на микроуровне, чтобы подтолкнуть их к скоординированным совместным действиям. Воинственность – это не индивидуальный, а групповой феномен.

Во-вторых, согласно еще одному не менее распространенному мнению, эффективная и самоотверженная борьба предполагает наличие сильной идеологической приверженности. Часто утверждается, что непоколебимая решимость солдат вермахта была обусловлена нацистской доктриной, что в основе самопожертвования советских солдат во время Второй мировой войны лежали коммунистические идеалы или что террористы-смертники «Аль-Каиды» (запрещенная в России террористическая организация. – Примеч. ред.) руководствуются религиозным фанатизмом. Однако исследования происходивших на протяжении последних ста лет боевых действий убедительно доказывают, что в подавляющем большинстве случаев это не так. Вместо того чтобы сражаться из религиозного рвения, убежденного национализма, твердой приверженности защите демократических свобод, созданию исламского халифата или распространению социалистической доктрины, большинство солдат идут в бой из чувства преданности своему взводу и взаимной ответственности. Это не значит, что идеология и, в частности, долгосрочные институциональные процессы, способствующие распространению ее влияния, такие как бюрократизация и идеологизация, не важны. Напротив, они имеют основополагающее значение для характера насильственного конфликта, незаменимы для мобилизации масштабной поддержки невоюющей (в основном гражданской) общественности и являются важнейшими организационными инструментами для вербовки новобранцев. Однако контекст поля боя преобразует восприятие людьми социальной реальности: подавляющее большинство солдат заменяют имеющую место на макроуровне идеологическую мотивацию микроуровневой солидарностью, формирующейся внутри малой группы.

Несмотря на то, что официальные историки изображают Первую мировую войну как конфликт, вызванный ростом национализма, не существует достаточного количества свидетельств того, что подобные взгляды были широко распространены в окопах. Грейвс (Graves, 1957: 157) описывает отношение британских солдат к националистической эйфории как к «слишком отдаленному чувству, которое сразу же отвергается как подходящее только для гражданских лиц». Аналогичное исследование Долларда (Dollard, 1977: 42) показывает, что большинство американских солдат не были движимы идеологическими убеждениями во время сражений. По его словам, идеология не работает в пылу сражения, а вместо этого «она мотивирует солдат перед боем и блокирует их мысли о побеге после боя». Вторая мировая война в этом отношении не являлась исключением. На передовой были в основном табуированы, вызывали недовольство опытных солдат и не поощрялись не только разговоры о патриотических мотивах и размахивание флагом, но и любые ссылки на демократические или другие идеалы как на главную цель борьбы (Stouffer и др., 1949; Holmes, 1985). Происходившие в последнее время акции террористов-смертников также не являются исключениями в том смысле, что они, как показывает обширное исследование Пейпа (Pape, 2006: 21), «были не изолированными или случайными действиями отдельных религиозных фанатиков, а скорее частью более масштабного плана, реализуемого организованной группой ради достижения конкретной политической цели».

Несмотря на то, что воюющие на передовой солдаты в целом невосприимчивы к пропагандистским посланиям, именно процесс центробежной идеологизации (и бюрократизации) насилия является решающим фактором, приводящим их на поле боя. Как уже говорилось в предыдущей главе, идеологизация сочетает в себе субъективную и институциональную обусловленность, которая опирается на инструментальную и ценностную рациональность и в этом процессе нормализует и натурализует националистические и другие доктрины. Борьба (убийство) и самопожертвование (гибель) за свою нацию становятся устоявшимся и организационно закрепленным идеалом, разделяемым всем обществом. Что делает военная пропаганда, так это связывает, позиционирует и кристаллизует имманентный или уже продолжающийся насильственный конфликт в рамках принятых в обществе идеологических представлений. Таким образом, новая война вписывается в привычный моральный дискурс коллективной справедливости, ответственности и чести, который часто вовлекает все население, включая будущих новобранцев. Поскольку добровольцы, как и призывники, подвергаются одному и тому же воздействию идеологизации и бюрократизации, военная пропаганда опирается на узнаваемые, привычные образы, что облегчает внутреннее обоснование целей и характера конкретной войны. Проще говоря, успешная военная пропаганда опирается на идеологический репертуар уже существующих и знакомых целевой аудитории социальных и культурных ресурсов, чтобы легитимизировать ответные убеждения и действия людей. Таким образом, военная пропаганда с наибольшей вероятностью найдет отклик среди тех, кто наименее готов к тому, чтобы убивать и жертвовать собой. Другими словами, в то время как солдаты на передовой в большинстве своем игнорируют пропаганду[91], новые, неопытные новобранцы, военнослужащие, обеспечивающие тыловую поддержку, и гражданские лица наиболее восприимчивы к пропагандистским образам. Исследования подтверждают, что чем дальше от поля боя находится человек, тем больше вероятность того, что он будет ненавидеть и дегуманизировать врага, и, как правило, использовать в отношении него более жесткую риторику (Stouffer и др., 1949: 158–65; Bourke, 2000: 137–70). Например, исследование Стоуффера, посвященное отношению к японцам во время Второй мировой войны, показывает, что новобранцы, не покидавшие территорию США, выражали крайнее предубеждение против японцев, 67 % из них соглашались с утверждением, что их следует «стереть с лица земли». В то же самое время среди солдат, которые несли службу в акватории Тихого океана, такого же мнения придерживалась гораздо меньшая доля опрошенных (42 %). Вполне разумно предположить, что эта доля была бы еще меньше (или намного меньше), если бы опрос проводился среди тех, кто непосредственно участвовал в боях и сталкивался с японскими военными лицом к лицу. Исследования отношения гражданского населения показывают аналогичную тенденцию: те, кто имел непосредственный опыт войны (например, мирные жители, подвергшиеся воздушной бомбардировке), были менее склонны призывать к мести. Как показало исследование Британского института общественного мнения, проведенное в 1941 году, требования о проведении ответных бомбардировок немецких городов исходили не от горожан, которые сами подверглись налетам немецкой авиации, а от жителей не затронутых бомбежками сельских районов Англии (Garrett, 1993: 95).

Более поздние исследования лишь подтверждают эту тенденцию. Во время войн на территории Югославии 1991–1995 годов отношение к противнику и поведение солдат и гражданских лиц часто резко контрастировали. В то время как солдаты на передовой часто братались с вражеской стороной (например, делились музыкальными кассетами, играли в футбол во время перемирий, торговали и даже обращались друг к другу через линию фронта с приветливыми прозвищами «Чедо» и «Ужо»), гражданские лица, не имевшие непосредственного опыта войны, например студенты университетов, выражали полное презрение к врагу (Čolović, 1999). Например, 15,3 % (в 1992 году) и 14,1 % (в 1993 году) хорватских студентов демонстрировали крайнюю враждебность к сербам, соглашаясь с такими утверждениями, как «я бы хотел, чтобы кто-то убил их всех» или «я бы лично их всех истребил». Кроме того, еще 24,4 % (в 1992 году) и 26,5 % (в 1993 году) хотели бы избегать любых контактов с сербами или изгнать их всех из Хорватии (Malešević и Uzelac, 1997: 294–5). Оказавшись