Читать книгу - "Водитель полуторки 2 - Андрей Вершинин"

было, — ворчал Лукич. — Я в шестнадцатом году видел. Мальчишкой. У нас в селе фельдфебель жил, раненый, с германской. Ходил в таких. Поперёк, вдоль. Мы за ним бегали, смотрели. — Он откусил нитку. — Двадцать пять лет прошло. Революция. Гражданская. Колхозы. А погоны те же.

— Не те же, — сказал Синицын с нар.

— Те же, — сказал Лукич. — Я помню. Я ж смотрел. — Он приложил погон к плечу. Посмотрел в осколок зеркала, который висел на стене. — Как фельдфебель. Ишь ты.

Он посмотрел ещё. Поправил.

— Агафье напишу, — сказал он. — Пусть знает. Не кто-нибудь. Старшина в погонах. — Помолчал. — Тулуп-то висит. Ждёт. А я теперь в погонах приду. Как фельдфебель.

Стёпка сидел на нарах рядом с Синицыным. Смотрел, как все пришивают. Ему погоны не полагались. Он был не на учёте.

Синицын посмотрел на Стёпку. Потом на Лукича.

— Пантелей Лукич, — сказал он. — Насчёт Гончарова. Бумага пришла. Воспитанник роты. С довольствием. Подписано.

Лукич перестал пришивать.

— Пришла? — спросил он.

— Пришла.

Лукич посмотрел на Стёпку.

— Ну вот, Степан, — сказал Лукич. — Ты теперь у меня на учёте. Официально.

Стёпка посмотрел на него.

— А Учёт?

— Учёт по-прежнему не на учёте, — сказал Лукич. — Учёта по штату нету. Учёт — это я его так. По-людски.

Слух пришёл через Синицына. Шестнадцатого.

Он вернулся из батальона вечером. Сел у печки. Погрел руки.

— Говорят, — сказал он, — роту в тыл. Скоро. На переформирование. А потом…

Он замолчал.

— Чего потом? — спросил Лукич.

— Потом, говорят, за машинами. За новыми. Американскими. Принимать. — Синицын посмотрел на огонь. — Через Каспий. В Персию. Там их собирают, на заводах. А потом своим ходом. Через горы. Сюда.

Колька посмотрел на него.

«Студебеккер» у колодца в декабре. Весёлый шофёр. «Через Персию гонят. Ни разу не встала».

— В Персию, — повторил Лукич.

— Говорят.

Лукич сидел. Смотрел в огонь. Долго.

Потом засмеялся. Тихо. Потом громче.

— Крюком, — сказал он. — Опять крюком. Батя, ты слышишь? Нам на запад надо. Смоленск. Сорокино твоё. Деда Кондрата хутор, правда, уже наш. А нас в Персию. — Он вытер глаза. — Ну, крюк. Это не крюк. Это кругосветка.

— Дорога, она круглая, — сказал Колька.

— Круглая, — согласился Лукич. — Я ж говорил.

Он подумал. Повернулся к Синицыну.

— Товарищ техник-лейтенант. А в Персию верблюдов берут?

Синицын посмотрел на него.

— Каких верблюдов?

— Нашего. Учёта.

— Пантелей Лукич. Верблюда по штату не положено.

— А я его не по штату, — сказал Лукич. — Я его по-людски.

— Его в эшелон не возьмут.

— Возьмут, — сказал Лукич. — Я договорюсь. — Он помолчал. — Ему туда, считай, домой. Персия. Пустыня. Горы. Он, может, оттуда родом. Может, у него там родня. Нельзя ж человека… нельзя ж верблюда домой не взять, если по дороге.

Синицын смотрел на Лукича.

Стёпка смотрел на Синицына. С нар. Молча. Ключ в кулаке.

— Без Учёта не поеду, — сказал Стёпка.

Синицын посмотрел на Стёпку. На Лукича. На Кольку.

Покраснел.

— Я тут новенький, — сказал он. — Я ещё не всё вижу. Верблюда, например. Не вижу.

Девятнадцатого рота уходила из города.

На станцию. Грузиться. Тринадцать машин, четыре из них новые, деревянные. Кухня. Мотоциклы. Учёт за кухней на верёвке.

Колька вёл головным.

Дорога шла из города на юг, к станции на окраине, а потом там, у переезда, разворачивалась петлёй. Обратно. Колька знал её. Ездил по ней месяц.

На петле, на гребне, Колька остановил Захара.

Не надо было. Колонна шла сзади. Синицын ехал за ним, вторым. Колька остановил.

Вылез. Встал на подножку.

Захар стоял на гребне. Носом на запад. Петля развернула его. Впервые.

Колька стоял и смотрел.

Степь. Белая. Плоская. До горизонта. Солнце садилось. Красное. Большое. Низко. Прямо впереди. Прямо в лицо. Над степью.

Там был Дон. За ним излучина. Хутор деда Кондрата. Калач. Ледовая переправа. Маленькая фигурка с жёлтым флажком, выше устава.

Дальше, за Доном, Оскол. Песчанка. Бережное. Груша в степи, крест у неё. Лиски. Гришка.

Дальше Гжатск. Сорокино. Прасковья Никитична Прохорова. Манечка. Кукла. Семлёво. Баба Груша.

Дальше Смоленск.

Дальше всё.

Колька смотрел на запад. Впервые за год. С апреля сорок второго, с лежнёвки под Гжатском, он ездил на юг, на восток. Спиной к западу. В эшелоне сидел спиной к паровозу, лицом на запад, и эшелон увозил его от запада.

Теперь он стоял лицом на запад.

И солнце садилось там. Прямо в Захарово стекло. Зеленоватое. С пузырьком.

Лукич вылез из кузова. Подошёл. Встал рядом. Тоже посмотрел.

— Это запад, — сказал Лукич.

— Запад.

— Нам туда.

— Туда.

— А едем на юг, — сказал Лукич. — В Персию.

— Крюком.

Лукич помолчал.

— Помнишь, — сказал он. — В Можайске. Я тебе сказал. Иной раз, чтобы попасть на запад, надо сначала на юг.

— Помню.

— Я ж не знал тогда, — сказал Лукич. — Я ж так сказал. Для красоты.

— Сбылось.

— Сбылось, — согласился Лукич. — Это ты у меня научился. Знать. — Он посмотрел на Кольку. — Ты знаешь, Батя, чем кончится?

Колька смотрел на солнце.

— Знаю, — сказал он.

— Хорошо кончится?

— Хорошо.

Лукич кивнул.

— А мы доживём? — спросил он.

Колька не ответил сразу.

Солнце садилось. Половина ушла за край. Степь стала красная.

— Не знаю, — сказал Колька.

Лукич подумал.

— Это правильно, — сказал он. — Это я тоже не знаю. Это никто не знает. — Он постоял. — Поехали, Батя. Солнце сядет. Учёт замёрзнет. Он теплолюбивый. Ему в Персию.

Сзади Синицын высунулся из кабины.

— Бирюков! — крикнул он. — Едем?

— Едем!

Стёпка сидел в кабине Захара. Справа. На коленях коробка с мелом. Немецким. «Вале. Когда увидим».

Колька сел за руль.

Посмотрел ещё раз вперёд. На запад. На солнце в зелёном стекле.

Потом выжал сцепление. Двойным. С паузой. Как Захар любит.

Развернул.

Захар пошёл с гребня вниз. На юг. Крюком. За ним рота. Двенадцать машин. Кухня. Мотоциклы. Верблюд.

На дверце, белым по серому, было написано «ЗАХАР». Немного стёрлось. С края «Р» уже не было петельки. Колька не подновлял. Не он писал.

Дырка от пули