Читать книгу - "Водитель полуторки 2 - Андрей Вершинин"

Стёпка поднял глаза.

— А ты дал.

— А я дал.

Стёпка думал. Долго. Ключ в руке. Поворачивал его.

— Это потому что ты старый? — спросил он.

Колька засмеялся. Неожиданно. Сам.

— Потому что старый, — сказал он.

Мел Стёпка нашёл в блиндаже.

В штабном, немецком, в балке у Гумрака. Рота стояла там ночь. Блиндаж был большой, в три наката, с печкой, с нарами, с картами на стенах. С доской. Чёрной. Школьной. Висела на стене, и на ней мелом были нарисованы стрелки. Немецкие. Квадратики. Подписи.

Под доской на полочке лежал мел. Коробка. Почти полная. Белый. Немецкий. Аккуратные палочки, круглые, в бумажных обёртках.

Стёпка принёс коробку к Захару. Держал её обеими руками.

— Батя, — сказал он. — Мел.

Колька посмотрел.

— Немецкий, — сказал он.

— Мел, — сказал Стёпка. — Он не немецкий. Мел — он мел.

Колька подумал.

— Я не буду писать, — сказал он. — Не я писал.

— А я не тебе, — сказал Стёпка. — Я Вале. Отдам. Когда увидим. Она ж говорила: кончился. Весь. Об дверцу.

Он сунул коробку за пазуху. Под ватник. К ключу.

— Я ж говорил, — сказал Стёпка. — Мел легче.

Город Колька увидел двадцать шестого.

С высоты. С западной стороны. Рота шла за пехотой к окраинам, и дорога поднялась на гребень, и Колька остановил Захара наверху. Вышел. Посмотрел.

Город лежал внизу. Длинный. Вдоль Волги. На двадцать вёрст. Сколько видно. Серый, чёрный, белый. Без крыш. Без окон. Без стен местами. Трубы. Стены. Коробки. Дым. Белая полоса Волги за ним. Вся во льду.

Колька его видел в августе. С этой же стороны. Живой. С трамваями. С квасом. С мальчишками на пристанях.

Теперь вот такой.

Стёпка вышел из кабины. Встал рядом. Смотрел.

Не на центр. На север. Налево. Туда, где вдоль Волги, далеко, в дымке, торчали трубы. Высокие. Много. Заводские.

— Тракторный, — сказал Стёпка.

— Тракторный.

— Там немцы ещё?

— Ещё.

Стёпка смотрел на трубы.

— Там папка, — сказал он. — И столб. И яблоня.

— Знаю.

— Мы туда поедем?

— Поедем.

— Когда?

Колька посмотрел на город. Направо, на юг, где с утра било. Налево, на север, где тоже било. Посередине, где-то в центре, над городом, торчала высота. Невысокая. Круглая. С разбитыми баками на макушке. Колька знал её. Был на ней в августе. Сегодня утром на неё, говорили, вышли наши с той стороны. С Волги. Те, кто держал город все эти месяцы. И наши с этой стороны. С запада. Сошлись. Как у Калача. Только на кургане.

Котёл разрезало надвое.

— Скоро, — сказал Колька.

Стёпка посмотрел на него.

— Ты знаешь?

Колька подумал.

— Знаю, — сказал он.

Стёпка кивнул. Как Лукич кивал. Не спрашивая больше.

Потом достал из-за пазухи коробку. С мелом. Открыл. Взял одну палочку. Посмотрел на неё. Положил обратно. Закрыл.

— Я там тоже напишу, — сказал он. — На столбе. Что сам. Со второй.

— Напишешь.

— Немецким мелом, — сказал Стёпка. — Пусть.

Ветер шёл с Волги. Холодный. Колька стоял на гребне, рядом со Стёпкой, рядом с Захаром. Смотрел на город. На курган. На трубы Тракторного.

Сзади, внизу, на дороге, рота ждала. Синицын стоял у своего ЗИС-5В, смотрел вверх, на гребень. Не звал.

Лукич стоял у кухни. Учёт стоял у кухни.

Через стекло Захара, новое, зеленоватое, с пузырьком в углу, город был виден весь.

Глава 22

Про Паулюса узнали тридцать первого. К вечеру.

Узнали, как узнают всё: от шофёров. Колька стоял в очереди на заправку у склада горючего на западной окраине, и шофёр с соседнего ЗИСа, пожилой, с усами, перегнулся из кабины.

— Слыхал? Генерала ихнего взяли. Главного. В подвале. В универмаге. Сам вышел. Говорят, небритый.

— Слыхал, — сказал Колька.

Он не слыхал. Знал. С лета. С Оскола. «Паулюса возьмём». Сказал Лукичу в степи, у костра, и Лукич ответил: «Опять знаешь?»

Вот. Взяли.

Колька ехал обратно к роте и ждал, что почувствует что-то. Ну хоть что-то. Как Андрей, который читал про это в книжках, смотрел по телевизору хронику: генерал в шинели, с поднятым воротником, выходит из подвала. А почувствовал только, что Захар на подъёме тянет плохо. Свечу надо смотреть. Третью.

Лукич ждал у кухни. Посмотрел на Кольку.

— Слыхал?

— Слыхал.

— Ты ж говорил, — сказал Лукич. — Летом. В степи. Паулюса возьмём. Я ещё подумал: какого Паулюса? Кто такой? Контуженный. — Он помолчал. — Взяли.

— Взяли.

— Опять знал?

— Знал, — сказал Колька.

Лукич покачал головой. Не удивлённо. Устало. Как будто Колька был погодой. Как будто дождь, который обещали, пошёл.

— Ну, — сказал Лукич. — Значит, правильно знал.

Второго февраля Колька проснулся от тишины.

Он не сразу понял, отчего. Лежал под брезентом в землянке на западной окраине. Слушал. Что-то было не так. Что-то пропало.

Он вылез.

Утро было серое. Мороз. Над городом стоял дым, как всегда. Как все месяцы. Только дым стоял ровно. Столбами. Не дрожал.

И было тихо.

Колька стоял и слушал. Ничего. Ни пушки. Ни пулемёта. Ни мины. С севера, где ещё вчера било весь день, где был Тракторный, где сидели последние, ничего.

Так бывает после длинного перегона. Едешь сутки. Двое. Мотор гудит всё время, и ты перестаёшь его слышать, он у тебя в ушах, в зубах, в позвоночнике. А потом приезжаешь. Глушишь. И в ушах продолжает гудеть. Ты сидишь в тишине и слышишь мотор, которого нет.

Колька стоял и слышал войну, которой не было.

Рота вылезала из землянок. Шофёры. Мотоциклисты. Повар. Стояли. Слушали.

Синицын вышел в шинели нараспашку. Посмотрел на север.

— Всё? — спросил он. Тихо.

Никто не ответил.

Где-то далеко, в городе, хлопнул выстрел. Один. Потом ещё. Потом сразу много. Очередями. Ракетами. В небо. Зелёные. Красные. Как в Новый год над Доном. Город стрелял в небо.

Потом стих.

И стало совсем тихо.

Лукич стоял у кухни. Без ушанки. Колька не видел, когда он её снял.

— Всё, — сказал Лукич. Синицыну. Командиру. Как положено. — Всё, товарищ техник-лейтенант.

Учёт стоял у кухни. Жевал. Посмотрел на север. Пожевал.

Отвернулся.

На Тракторный поехали третьего. Колька и Стёпка. На Захаре.

Синицын отпустил. Колька пришёл к нему с утра, сказал, что нужно. Синицын посмотрел на Кольку.