Читать книгу - "Водитель полуторки 2 - Андрей Вершинин"

Колька посмотрел.

На ладони у неё лежал колышек.

Деревянный. Маленький. Обструганный. Тёмный. С одного конца раскрошенный, будто его сжимали чем-то. Бинтом. Ремнём.

Колышек из Дуськиной бочки.

— Я его у хирурга отобрала, — сказала Валя. — В Калаче. Он снимал. Твой ремень, Клавин бинт, это. Выкинуть хотел. Я говорю: не тронь. Он говорит: что это? Я говорю: это не моё. Это одного дурака. Отдать надо. — Она держала колышек на ладони. — Ремень потерялся. Бинт сняли. А это вот.

Колька взял колышек.

Тёплый. От её кармана.

Он держал его в руке. Колышек Лукича. Из бочки. Который Лукич вынул в декабре сорок первого, когда Дуська ещё была. Который Лукич отдал ему у оврага, где Дуська лежала. Которым он закрутил жгут на её ноге.

— Это Лукича, — сказал он.

— Тогда Лукичу и отдай.

— Он мне его отдал. У оврага. Где Дуська.

Валя посмотрела на колышек. Потом на него.

— Тогда твой, — сказала она. — Вот. Теперь отдала.

Колька достал из нагрудного кармана сухарь.

Валя посмотрела.

Сухарь был серый. Твёрдый. Плоский. С обгрызенным углом. В тряпице. Намокал в протоке у Калача. Сох на подножке. Носился в кармане рядом с письмом матери, Шуркиным письмом, чертежом Бельского. Год и три месяца. С октября сорок первого.

— Это мой, — сказала Валя. Медленно. — Это я тебе кинула. Под Вязьмой. Долг. Я думала…

— Не съел.

— Почему?

— Сказал себе: найду, и съедим. Пополам.

Валя смотрела на сухарь.

— Ты дурак, Бирюков, — сказала она. — Ты знаешь?

— Знаю.

— Его ж не угрызть. Он ж каменный. Он ж с сорок первого.

— Угрызём.

Она засмеялась. Тихо. Потом громче. Потом засмеялась так, что пришлось сесть. Прямо на снег. На обрыве. Колька сел рядом.

Сухарь он разломил о колено. С третьего раза. Пополам.

Половину отдал ей.

Валя держала половину сухаря. Смотрела на неё. Потом сунула в рот. Укусила. Не укусила. Сморщилась.

— Каменный, — сказала она с полным ртом. — Как ты.

— Как я.

Они сидели на снегу над Доном и грызли сухарь сорок первого года. Долго. Колька сосал его, как леденец. Валя тоже. Потом Валя сказала, не глядя на него:

— А Шура твоя пишет?

Колька перестал грызть.

— Я ж не просто так спрашиваю, — сказала Валя. Смотрела на лёд. — Я ж полгода думала. В госпитале. Лежишь, думаешь. Делать нечего. Думаешь: ну вот, письмо было. С цветочком. Коленьке. И рубаха. А он не распечатал. Сказал: не мне. Тому Кольке. — Она помолчала. — Я в госпитале поняла, что я дура была. Что ты, может, правду сказал. Только не поняла, какую правду.

— Распечатал, — сказал Колька. — В октябре.

Валя повернулась.

— И что?

— Она Ваську ждала, — сказал Колька. — Ермолаева. Который тебе на мосту крикнул «это я дурак». Рубаху она ему вышивала. На Троицу. Ещё до войны. А отдала мне. Чтобы он видел. Назло. Дура была, пишет. А мне пишет: ты мне как брат.

Валя смотрела на него.

— Ваську, — повторила она.

— Ваську.

— А Васька что?

Колька посмотрел на лёд.

— Васька, он не знал, — сказал Колька. — Что его. Он думал, Шурка меня ждёт. Он её любил. Тихо. Всю войну. Думал, безнадёжно.

— А теперь знает?

— Ваську нет, — сказал Колька.

Валя молчала.

— В октябре, — сказал Колька. — На Волге. На барже. С патронами. Он на тот берег пошёл, разгружать. Сам вызвался. Баржу накрыло на середине.

Валя сидела. Сухарь у неё в руке. Не грызла.

— Ермолаев, — сказала она. — Он мне крикнул тогда. На мосту. «Валентина, это я дурак». А я ему: «Знаю, Ермолаев. Отойди. Задавят».

— Он помнил. Смеялся потом.

— Отойди, задавят, — повторила Валя. — Это последнее, что я ему сказала.

Она отвернулась. Колька видел только её затылок. Ушанку. Плечи. Плечи дрогнули. Один раз.

Потом она повернулась обратно. Глаза были мокрые. Лицо сердитое.

— А письмо он прочитал? Шурино?

— Нет. Я распечатал после. Когда его уже…

— Значит, он так и не знал.

— Не знал.

Валя вытерла глаза варежкой. Резко.

— Дура она, твоя Шура, — сказала Валя. — И я дура. И ты дурак. Все дураки. А Васька один умный был. Он первый сказал.

Она сунула полсухаря в рот. Грызнула. Со злостью.

Больше про Шурку она не спрашивала.

Никогда.

Учёта Валя увидела на следующий день.

Утром. Колька стоял у Захара, грел воду. Валя шла к реке, на смену. Мимо роты. Мимо кухни. И увидела.

Учёт стоял у кухни, привязанный. Огромный. Бурый. В инее. Жевал. Смотрел вдаль.

Валя остановилась. Посмотрела на Учёта. Учёт посмотрел на Валю.

— Это чего? — спросила она Кольку.

— Учёт.

— Чего?

— Верблюд. Ротный. Его зовут Учёт.

Валя смотрела на верблюда. Верблюд смотрел на Валю.

— А он плюётся? — спросила она.

— Плюётся. В Бельского плевался. В Лукича. В Стёпку не плюётся.

Валя подошла ближе. Медленно. Прихрамывая. Учёт смотрел на неё сверху. Пожевал. Вытянул шею. Понюхал её ушанку.

Валя стояла. Не шевелилась.

Учёт понюхал. Пожевал. Отвернулся.

Не плюнул.

Лукич вышел из-за кухни с половником. Увидел. Остановился.

— Признал, — сказал Лукич. — Ишь ты. Признал.

— Чего признал? — спросила Валя.

— Что своя, — сказал Лукич. — Он, барышня, не во всех плюётся. Он с разбором. Он, может, умнее нас всех.

Стёпка выглянул из-за Учёта. Посмотрел на Валю. Вышел. Встал перед ней. Длинный. Худой. С ключом в кулаке. Лопоухий.

— Здравствуйте, — сказал он. — Я Стёпа. Гончаров. Я с Батей езжу.

— Здравствуй, Стёпа, — сказала Валя.

— Он вас искал, — сказал Стёпка. — Не знал, жива ли. А искал. Я тоже папку ищу. Не знаю, живой ли. А ищу. — Он помолчал. — Вы нашлись. Значит, и папка найдётся.

Валя смотрела на него. Долго.

Потом сняла варежку. Положила руку ему на ушанку. На макушку. Подержала.

— Найдётся, — сказала она.

Новый год встречали в землянке у переправы.

Землянку выкопала рота. Для командира. Лукич в ней не жил, жил у кухни. Сказал: командирская, пусть командир живёт, а я при имуществе. Командира не было. Землянка стояла пустая. В ней стояла печка из бочки. Стол из ящиков. Лавки из