Читать книгу - "Водитель полуторки 2 - Андрей Вершинин"

Стёпкина мать. Ехало и приехало. И встало.

Стёпка сидел рядом. Смотрел в щель фанеры.

— Батя, — сказал он. — Это всё ихнее?

— Ихнее.

— И оно больше не поедет?

— Не поедет.

Стёпка смотрел.

— Это хорошо, — сказал он.

Лукич ничего не брал.

Колька это заметил на третий день. Рота шла через брошенное. Мимо машин, мимо складов, мимо землянок с открытыми дверями. Мимо ящиков. Мимо всего. А Лукич сидел в кузове Захара на бочке и смотрел. И не слезал.

Вечером Колька спросил.

— Лукич. Ты чего?

— Чего?

— Не берёшь ничего.

Лукич сидел у кухни. Смотрел в огонь. Долго молчал.

— Не могу, Батя, — сказал он наконец. — Много.

— Много?

— Когда мало, берётся, — сказал Лукич. — Брошенная машина. Одна. Подошёл, посмотрел. Это пригодится, это пригодится. Снял. Сложил. Учёл. — Он покачал головой. — А тут смотрю. До горизонта. Машины, машины, машины. И всё снимать можно. Всё бери. И не берётся. Руки не идут. Как будто сто лет учёта на меня свалили. Как будто я за всю жизнь не сосчитаю.

Он помолчал.

— Под Вязьмой, — сказал он. — Помнишь? Наше бросали. Я ходил, снимал. Каждую машину. Стоял без шапки, пока жгли. Жалко было. А тут не жалко. А снимать не могу. — Он посмотрел на Кольку. — Это что, Батя? Это я старый стал?

— Нет, — сказал Колька. — Это много стало.

Лукич подумал.

— Вот, — сказал он. — Много. — Помолчал. — Ну, одно возьму. Одно. Чтоб не совсем.

— Что?

— Стекло, — сказал Лукич. — Захару.

Стекло нашёл Стёпка.

Он ходил вокруг стоянок, как ходил вокруг Учёта: медленно, внимательно, ничего не трогая. Смотрел. На четвёртый день прибежал.

— Батя! Там автобус!

Автобус стоял в балке. Длинный. Серый. Немецкий. С высокой крышей. Штабной, наверное, или санитарный. Стоял, накренившись, на спущенных колёсах. Стёкла выбиты. Все. Кроме одного.

Сбоку, посередине, одно окно было целое. Большое. Плоское. В резиновом уплотнителе. Даже не треснуло. Только иней на нём.

— Вот, — сказал Стёпка. — Целое. Я посмотрел. Оно плоское. Как у Захара было.

Синицын пришёл. Посмотрел на окно. Потрогал. Постучал ногтем. Прислушался. Слушал стекло, как Бельский слушал мотор.

— Хорошее, — сказал Синицын. — Толстое. Немецкое. Больше, чем надо. Вырежем.

— На морозе? — спросил Колька.

— На морозе стекло злое, — сказал Синицын. — Колется не туда. Надо согреть. Немного. Не сильно. Чтоб не лопнуло от тепла. — Он подумал. — Костёр. Рядом. Не под ним. И подождать.

Окно вынули. Вместе с резиной. Синицын и Колька, вдвоём. Осторожно. Синицын поддевал резину ножом, Колька держал стекло. Стёпка держал Учёта, который пришёл посмотреть и стоял рядом, жуя, с интересом.

Стекло положили на сиденье из автобуса. Рядом с костром. Ждали час. Синицын трогал его ладонью. Ждал. Трогал.

— Можно, — сказал он.

Достал из кармана гимнастёрки что-то маленькое, в тряпочке. Развернул. Стеклорез. Алмаз в латунной оправе, на деревянной ручке. Старый. Ручка потемнела от рук.

— Отцовский, — сказал Синицын. — Отец на ГАЗе тоже. Стекольщиком. Он мне в сороковом отдал. Сказал: ты уже лучше меня режешь.

Он померил стекло. Шнурком. Шнурок у Кольки был снят с рамки Захара заранее. Синицын приложил шнурок, отметил углём. Положил линейку. Немецкую, железную, из того же автобуса. Поставил алмаз.

Провёл.

Звук был тонкий. Сухой. Как будто муха пролетела. Один раз. Без остановки. От края до края.

Синицын положил стекло краем на линейку. Нажал. Ладонью. Легко.

Стекло щёлкнуло и разломилось. Ровно. По линии.

— Вот, — сказал Синицын. Улыбнулся. — Всё. Теперь сбоку. Ещё два раза.

Ещё два раза.

Ставили вечером. Стекло вошло в рамку Захара. Синицын подогнал. Резину от автобуса разрезал, натянул по краю. Вставили. Колька прижимал. Синицын обстукивал по краю деревянной ручкой стеклореза. Мягко. Ровно.

Встало.

Колька сел в кабину. Посмотрел.

Степь. Белая. Широкая. Вся. Не полоса в ладонь. Вся степь. С небом. С закатом. С машинами вдали, мёртвыми. С ротой.

Стекло было чуть зеленоватое. Немецкое. С крошечным пузырьком в левом нижнем углу.

Он сидел и смотрел в стекло.

— Хорошо видно? — спросил Синицын снаружи.

— Хорошо.

— Это я рад, — сказал Синицын. — Это я по-настоящему рад.

Лукич подошёл. Держал фанеру. Ту, со щелью. Посмотрел на стекло. На фанеру.

— На учёте не стоит, — сказал Лукич. — А выкидывать жалко.

Он положил фанеру в кузов. Под брезент. К тросу Митяя. К шноркелю. К обгорелому домкрату.

Под огонь Синицын попал на седьмой день.

У аэродрома. Немецкого. Большого. Колька не знал, как он называется. Потом узнал. Питомник. Название было смешное, как Мышкова. Как будто немцы специально выбирали.

Аэродром взяли утром. Рота пошла туда за пехотой: возить снаряды, вывозить раненых. На аэродроме стояли самолёты. Немецкие. Транспортные, трёхмоторные, гофрированные, как стиральные доски. Разбитые. Сгоревшие. Целые. Брошенные. С задранными носами. С отломанными крыльями. Вокруг лежали ящики. Мешки. Раненые немцы, которых не успели вывезти. Мёртвые немцы, которых не успели похоронить. Их было много. Колька старался не смотреть.

Из балки за аэродромом ударили миномёты.

Немцы. Кто-то, кто не сдался. Кто-то, кто сидел в балке, в блиндажах, и ещё стрелял.

Мина легла в двадцати шагах от Захара. Вторая ближе.

Колька нырнул под Захара. Сразу. Не думая. Как всегда.

Через секунду рядом с ним, под Захаром, на снег, лёг Синицын.

Лёг правильно. Колька заметил. Не на живот, головой к взрывам, как ложатся новенькие. На бок. За колесо. Голову под раму.

Мины рвались. Одна. Другая. Снег. Земля. Осколки стучали по кузову. По бочке. По новому стеклу.

Колька зажмурился. Стекло. Новое. Если…

— Карданный вал, — сказал Синицын рядом.

Колька открыл глаза.

Синицын лежал на боку. Смотрел вверх. На днище Захара. На кардан.

— Крестовина, — сказал он. Спокойно. Как будто в цеху. — Задняя. Люфт есть. Видите? Вот тут. Надо менять. Скоро. Иначе в степи встанете.

Мина. Близко. Захар качнулся.

— Вижу, — сказал Колька.

— У немцев крестовины другие, — сказал Синицын. — Не подойдут. Надо на полуторке смотреть. На нашей. Я тут нашу видел. С немецким номером. Если крестовина целая…

Ещё мина. Ещё.

Потом стихло.

Колька полежал. Послушал. Тихо. Где-то справа, у самолётов, закричал раненый. Наш. Колька узнал голос. Мишин. Тот, с треснувшим блоком.

Синицын уже вылезал. Колька вылез за ним.

Мишин