Читать книгу - "Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива"

нас будет время, сможем после шляп купить вуали, чтобы отложить их до того времени, когда они нам понадобятся в Голливуде. И еще я хочу эти чудесные шелковые гвоздики. На студии таких нет, и никогда не знаешь заранее…

Сверхъестественная женщина! Спустя год она уже выстраивала вокруг этих цветов первый костюм для фильма «Дьявол – это женщина». Мы также начали покупать кожу.

Стоило видеть, как мой отец осматривал чемоданы у Hermès – это было настоящее представление! Сперва он надевал перчатки. Оставить отпечатки пальцев на ярком кожаном глянце было святотатством. Каждый вручную прошитый шов изучался на предмет мельчайших недостатков, прожилки на коже рассматривались как при дневном свете, так и при искусственном освещении торгового зала. Ничто не ускользало от глаз истинного знатока. Продавцы стояли сбоку и дрожали! Он не торопился. Бывало, просмотрит дюжину сияющих вершин совершенства или, по крайней мере, казавшихся таковыми нам, простым смертным, пока не найдет то, что его удовлетворяет. Нас, трех женщин, часто отсылали посидеть в одном из кафе рядом с Hermès. Мать, раздосадованная, но покорная, пила кофе и курила свои сигареты. Мы с Тами любили эти «инспекторские» перерывы и заказывали малиновое мороженое в тяжелых серебряных чашах, окруженное крошечными печеньицами в форме вееров. Мы научились есть быстро – Дитрих далеко не всегда так легко потакала капризам мужа.

Обычно мы возвращались как раз к тому времени, когда он находил чемодан, единственно достойный матери, и со спокойной совестью советовал ей купить вещь без промедления. Не было в Европе магазина, персонал которого не вздрогнул бы при виде того, как Рудольф Зибер входит в его священные пределы. Однако, при всем своем тайном томлении духа, они уважали его поразительные знания и вкус. За все годы, пока над матерью витал волшебный ореол ее славы, отцу ни разу не показали низкокачественный товар. Они бы не осмелились! Многие писали о муже Дитрих, что он якобы сорил ее деньгами. Возможно, внешне это так и выглядело, но не на самом деле. Мать обожала его изысканность, его инстинктивное чутье на все корректное и достойное, его утонченное чувство роскоши, и потакала всему этому, покупая все, что он одобрял, и затем отдавая ему. С другой стороны, он всегда пытался научить ее не проматывать деньги. Когда это наконец стало невозможным, он удовольствовался единственным, что ему еще оставалось, – показывал ей, что на самом деле хлам, а что стоит потраченных денег. В любом случае она бы все всем купила, но он мог, по крайней мере, проследить за тем, чтобы ее не надували.

Все мы знали, что мать никогда не устает. Она не понимала тех, кто сходит с дистанции, и издевалась над ними, так что, готовясь к нашим поздним ужинам в Maxim’s и прочим буйным ночным набегам, отец заявлял о важных встречах, которые необходимо было провести в его парижской квартире, и отправлялся домой поспать. Тами, под предлогом присмотра за ним, тоже украдкой шла отдыхать. Меня оставляли в качестве охранника и компаньонки нашей священной личности, и мне это было не в тягость. Меня воспитали так, чтобы идти нога в ногу с поразительным отсутствием спокойствия у моей матери. Правда, я беспокоилась насчет Тедди. Я надеялась, что песик выдержит этот темп, у него впереди еще были Вена и Зальцбург.

Ресторан Maxim’s – сплошная Belle Époque: кисточки, алый бархат, зеркала и золото. Свечи и лампы из граненого стекла, свет столь мягок, что каждая женщина похожа на невинную деву, а каждый мужчина – сама туманная таинственность. Все вокруг блестит! А меня это не волнует! Разве не ужасно? Я знала, что это должно меня волновать и даже поражать, но, когда приходишь из мира, в котором тебе могут сделать точную копию чего угодно, очень трудно сохранить уважительный взгляд на реальность. В этом я не была уникальна, такова профессия. Живешь в мире визуальных иллюзий, сделанных так, чтобы они выглядели реально. Во дворе у тебя Древний Рим, за углом – Красное море. Вся история этого мира лежит перед тобой, обозревай – не хочу, только перейди из одного съемочного павильона в другой. Все на месте – но все мертвое, пока какой-нибудь бог не закричит «Свет, камера, мотор!», и внезапно все приходит в движение и оживает, но даже и это – лишь имитация. Это меняет отношение к жизни. И это не то что плохо, по крайней мере не всегда плохо, просто это совсем другое. Думаю, что именно по этой причине актеры общаются только с себе подобными – им нужно быть с людьми, которые реагируют так же, как они сами. Они ищут безопасности и привычной обстановки в своей среде обитания, среди особей своего же вида. Но моя мать этим никогда не занималась. Актеры в конце концов все-таки цыгане, а она была «прирожденная аристократка». Она терпела актеров лишь с малюсенькой буквы «а», «киношников», как она их называла, – только по необходимости или когда была влюблена в одного из них. Но очень быстро она бросала их и продолжала свои беспрестанные поиски «авторов важных книг», пламенных государственных мужей, бравых генералов, выдающихся музыкантов, людей, всеми признанных, – знаменитых и почитаемых. Поиски представителей ее собственного вида под названием «Живые Легенды».

В тот вечер мать была особенно прекрасна. На ней было одно из новых вечерних платьев, которое наконец-то пришлось впору – изысканный черный бархат с перьями всех на свете райских птиц, выкрашенными в соответствующий цвет, от Пату. Перья разворачивались веером от ее обнаженных плеч, отбрасывая таинственную тень на блестящую кожу. Длинные вечерние перчатки, из той же материи, что и платье, браслет с бриллиантами и рубинами в стиле Мэй Уэст, великолепная квадратная бриллиантовая брошь – вот вам роскошная кинозвезда! Мой отец, в превосходного покроя фраке, с неброскими бриллиантовыми запонками, со своими белокурыми волосами, лишь слегка темнее ее волос, был как никогда похож на ее столь же роскошного брата. На черно-белой фотографии они составляли поразительную пару. Мы с Тами не отставали: она – в длинном черном шелковом платье с поясом, усыпанным блестками, которое так нравилось фон Штернбергу на моей матери, я – в новом синем, как сапфир, бархате с широким кружевным воротником а-ля три мушкетера. При виде нашей компании поток машин останавливался. Разговоры прерывались на полуслове. Самые знаменитые, могущественные и богатые люди бросали свои дела, чтобы только усладить глаза и прочие чувства, воздать Дитрих почести, как будто она сделала что-то особенное, чтобы их заслужить. Что сделала? – снялась в нескольких очень