Читать книгу - "Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива"

обсуждали новоприбывших берлинцев, в то время как мы с Тами ожидали появления дамоклова меча, известного также под именем «Пожалуйста, подайте… действительно свежий лимонад». Вот и он! Высокий граненый стакан, покоящийся на серебряной подставке. Прежде чем я успела схватить его и проглотить залпом, на него наложил руки отец и, разумеется, устроил дегустацию. Мы ждали, затаив дыхание. Вот отец облизал губы, поставил стакан передо мной и сказал: «Можешь пить, Кот. Он свежий», и возобновил разговор ровно в том месте, на котором он был прерван его лимонной вендеттой. Что за облегчение! Еще и поэтому я любила кока-колу. Это безопасно, она просто есть, всегда все та же, чудесная штука, неизменная во всем мире. В тот день у нас была вполне приятная трапеза, но ближе к концу нам пришлось поторопиться, трех часов просто не хватало для обеда – в Европе. Наверное, мое пожизненное пристрастие к фаст-фуду родилось в то лето 1933 года.

В другом нашем излюбленном месте обед был немного полегче – в некотором смысле. Как только владелец ресторана, которому была оказана «неоценимая» честь, и его элегантный метрдотель усаживали нас, сразу же появлялись тележки. Рамы из красного дерева наполированы до блеска, глубокие серебряные подносы уставлены рядами продолговатых стеклянных блюд, до краев набитых сокровищами садов, морей и ферм. Они катились к нам стройными колоннами, подталкиваемые гордыми официантами, похожими на нянек, выгуливающих свои английские коляски в Булонском лесу. Мы не просто ели в Belle Aurore – мы объедались! Каждый раз мы обнаруживали какое-нибудь блюдо, которого еще не пробовали и которое надо было добавить к остальным, уже известным и любимым. Уже сшитые и утвержденные юбки приходилось распарывать и перешивать, пояса заново измерялись и расширялись. Мать набирала вес! Прежде это означало настоящий кризис, но, поскольку ей не нужно было сниматься на следующий день, обычное голодание и прочищение желудка английской солью были не обязательны – пока. Но что-то нужно было делать с примерками, и поэтому в нашей компании появился еще один участник – «сбруя»! Это было новейшее изобретение, оно изготовлялось из телесного цвета резины и запахом слегка напоминало велосипедную шину. Мы покупали их дюжинами.

Мать, ненавидевшая даже пояса с подвязками, терпеть не могла эти резиновые штуки, особенно полосу, которую они оставляли под ее узкими юбками. Пояс, по крайней мере, позволял беспрепятственно видеть линию от бедра до промежности во время ходьбы, но эта штука перерезала линию и создавала собственную – как раз посредине ляжки.

– Из-за них выглядишь как будто у тебя короткие ноги и старая плоская задница! – говорила она.

Тем не менее она терпеливо проносила эти штуки целые две недели, потом часть отдала Тами, остальные – нашей горничной, и на этом все кончилось. Однако пока наш резиновый друг еще был в фаворе, он играл главную роль в шоу, которое можно было озаглавить «Шалости в комнате для девочек». Почему мать называла туалет комнатой для девочек, я так и не узнаю. Может быть, она это услышала в свой первый приезд в Голливуд, да так и запомнила. За всю свою жизнь она ни разу не спросила, как пройти в «туалетную комнату», «уборную», «дамскую комнату» или просто в общепринятый «туалет». То есть в тех случаях, когда ей это было нужно, а значит, практически никогда! Дитрих считала очень дурным тоном вставать из-за стола, чтобы опорожнить мочевой пузырь. Благодаря этому, а также невероятной дисциплине, требуемой ее профессией, и патологическому страху перед любым незнакомым туалетным сиденьем, ее почки научились подчиняться строжайшему режиму – я такого больше ни у кого не встречала. Конечно же от тех из нас, кто входил в ее ближайшее окружение, ожидалось то же самое.

Поэтому, когда внезапно посреди одного из наших бесконечных обедов мать взяла Тами за руку и, встав, объявила, что они идут в «комнату для девочек», я была поражена. Поскольку мне идти никто не приказывал, я осталась на месте и взглянула на отца. Ему не понравилось, что они вот так вышли из-за стола, я это четко поняла. Мы не разговаривали. Мы сидели и ждали. Ропот прошел по залу, как бывало всегда, когда Дитрих являлась между смертными. Они вернулись, хихикая, как две озорные школьницы. Мать пролезла на свое место, прижимая к груди свою крокодиловую сумочку, как будто это было какое-то тайное сокровище. Отец улыбнулся: ее веселый вид был так заразителен!

– Мутти, что это ты надумала? Если ты так дальше будешь смеяться, тебе придется вернуться в туалет!

На сей раз мать действительно смеялась так, что даже Тами не удержалась и прыснула.

– Но, Папи! Мы ходили в туалет не писать! Нам не нужно было. Знаешь, что мы сделали? Мы сняли свои сбруи, чтобы можно было больше есть! – Сказав это, она жестами пригласила нас нырнуть вместе с ней под стол и там показала резиновую пакость, спрятанную в сумочку. Когда мы вынырнули на воздух, отец своим лучшим профессорским голосом спросил:

– Но что вы сделали со своими чулками?

– Обернули вокруг пальцев и завязали узлом – как шлюхи!

Теперь смеялись уже все. Я думала о том, смогу ли найти это слово в своем словаре. Судя по интонации, с которой оно было произнесено, я в этом несколько сомневалась.

Еще не раз почтила Дитрих своим посещением «комнату для девочек» в Belle Aurore. Зеркальное великолепие стало свидетелем еще одной уловки, нацеленной против набора веса, – приема «два пальца в рот». То, что мы устраивали, вполне напоминало вакхические оргии, так почему же до конца не пойти по стопам римлян – сблевать, чтобы снова есть! Я это ненавидела. Ненавидела хихиканье, ненавидела звуки рвоты. Моя работа заключалась в том, чтобы стоять на страже и смотреть, чтобы никто не вошел, пока они не закончат. Я чувствовала, что это плохо для Тами, не для матери – той все сходило с рук. Ничто не могло ей навредить, она жила в другой реальности. Но Тами была настоящая, и ей это могло причинить вред. Они проделывали так по всей Европе и находили это забавным. Я беспокоилась, но не знала, что сделать, чтобы их остановить. Это было задолго до того, как открыли булимию, но я ощущала ее зловещую тень над теми, кого любила. Я просто не знала, как это называется.

Матери пришло в голову идеальное решение проблемы этих неудобных примерок после обеда. Мы стали примерять платья утром, а шляпы после полудня.

– Моя голова не толстеет, – говорила она. – И если у