Читать книгу - "Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива"

СТУДИЙНЫЕ ФОТОГРАФИИ – ПЕРЧАТКИ – ЧЕРНАЯ ЛАЙКА

3/4 ДЛИНЫ

СТУДИЙНЫЕ ФОТОГРАФИИ – ПЕРЧАТКИ – ЧЕРНАЯ ЛАЙКА

ДЛИНА ДО ЗАПЯСТЬЯ

2 ПУГОВИЦЫ

Когда все перчатки аккуратно сложили, отец занес данные в свою дорожную инвентарную книгу и поместил коробки в одну из огромных запасных спален, зарезервированную для «вещей, которые поедут обратно в Голливуд» и уже наполовину заполненную ими.

Поскольку контракт обязывал мать записать шесть песен, причем две из них по-французски, мы переключились с немецкой Weltschmerz [10] на галльскую драму. Одна из песен – Assez (Довольно) меня очаровывала. Я не могла понять текст, а мать на сей раз, казалось, уклонялась от того, чтобы перевести его для меня. Ритм опять был очень новый и возбуждающе острый. Я сидела на стуле и слушала, как она проговаривает песню. Дитрих было очень трудно петь текст, если только мелодия не была ритмичной разлюли-малиной а-ля Таубер. Это она обожала и самозабвенно набрасывалась на такие песни. Однако при более сложных мелодиях отсутствие у нее широкого диапазона и систематического музыкального образования заставляло ее произносить текст речитативом – недостаток, обернувшийся великолепно работавшим на нее приемом. В конце концов Дитрих не была бы Дитрих, если бы она научилась петь. Неосознанно превращать свои профессиональные недостатки в великолепные достижения было ее стилем. В то время как звезды ходили к учителям пения и корпели над гаммами, Дитрих каркала и проговаривала текст, а мир замирал. Она была более удачливой актрисой при исполнении песен, чем своих ролей. Музыкальная структура песни не оставляла места, чтобы приукрасить центральную тему. Это ограничение заставляло ее соблюдать простоту – рассказывать сюжет песни, изображать одно главное чувство и переходить к следующему номеру. Ей, неизменной немке, это подходило, и у нее, неизменной Дитрих, это получалось грандиозно, как если бы все так и было задумано.

Наши дни стали другими, когда начались первые примерки. Мы отправлялись в Париж всей компанией, приезжали в десять, примеряли костюмы до двенадцати, ели до трех и снова примеряли костюмы до пяти, затем возвращались в Версаль, чтобы вымыть и уложить волосы как раз ко времени вечернего выхода к ужину в девять часов. Обеды, как правило, были приятны, даже если они длились три часа. Но ужины были еще длиннее, показные и всегда неудобные, и не только потому, что мне приходилось носить кисейные платья с кусачими буфами. В Голливуде в девять часов ложились спать. Когда будильник поставлен на предрассветное время и когда по пятам преследуют камеры, только и ждущие, чтобы тебя уничтожить, не очень-то станешь рисковать по-пустому, ну разве что ты хара́ктерный актер и входишь в роль, в которой тебе не помешала бы лишняя пара морщинок, или алкоголик – но тогда ты и так занимаешься самоуничтожением. Но Европа означала бесконечные вечера и поздние ночи.

Поначалу примерки обернулись катастрофой. Это было первое магазинное турне моей матери по Парижу в качестве звезды, и ничто не подготовило ее к «гражданскому» методу шитья одежды. В нашем мире первая примерка устраивалась бы в понедельник – изысканный костюм, идеальный со всех ракурсов любых мыслимых камер как в покое, так и в движении, – и спустя два дня он был бы уже полностью готов. Однако эти столь дорогие швейные лавки тридцатых годов стремились угодить женщинам, рассматривавшим свои встречи с «кутюрье» на одном уровне со встречами с «куафером» (парикмахером) – как ежедневный вид деятельности, вокруг которого планировались их беспечные дни.

Дитрих считала всех, кто не зарабатывал себе на жизнь, «праздными богачами». Когда со своей особой презрительной интонацией мать говорила «праздные богачи!», перед вами сразу же возникали образы Вандербильтов и Рокфеллеров, корчащихся в адском пламени, поддерживаемом мрачными и мстительными ордами. На «нуворишей» просто не обращалось внимания (даже презрения они были недостойны), но богатым все время попадало, разве что ей понравится кто-нибудь из них; тогда правила менялись. Впрочем, менялись они каждый раз, когда это было в ее интересах. В конце концов, она выдумывала правила, поэтому имела право их изменять. Поэтому вам нужно было научиться доверять лишь тем предписаниям, которые в силе в данный момент, и никогда не полагаться на те, что канонизированы днем раньше. Несколько раз у меня случались неприятности, когда я делала что-то не в той последовательности, и я быстро разобралась с материным отношением к правилам. Одно из них никогда не менялось: Дитрих всегда права.

Она стояла в примерочной и просто смотрела в зеркало. Я точно знала, о чем она думает. Дитрих ожидала, что все работники будут абсолютно преданы совершенствованию своего ремесла. Ведь она-то предана! Думаю, всю первую неделю мы провели в распарывании швов. Сперва леди-генералы, призванные на спасение своих передовых отрядов, пустили в ход свой шарм и силу убеждения, затем силу авторитета. Это сработало с королевой Румынии, когда та слегка вышла из себя, – почему не сработать со знаменитой кинозвездой? Вскоре они поняли почему! У настоящих царственных особ не было ястребиных глаз голливудской царственной особы. Я могла понять возражения матери, работа действительно шокировала. Дизайн чудесный, исполнение – как если бы все снималось исключительно общим планом; с другой стороны, «в жизни» все было общим планом. Но мать не рассматривала эту одежду как личные наряды, а смущенным француженкам это было невдомек. Дитрих обычно не хватало великодушного терпения по отношению к дуракам, но теперь искусство создания одежды было тщательно объяснено с применением большого числа наглядных примеров, адресованных испуганным женщинам в белых швейных халатах, с портновскими метрами, висящими у них на шее как ожерелья. К счастью, французский моей матери никогда не был столь же остер, как другие ее языки, так что наши Булавочные леди отделались лишь строгим наставлением, а не были уничтожены на месте. В Голливуде мы разработали систему, следуя которой я могла подать матери знак о том или ином недостатке, не выдавая ее – не указывая физически на конкретное несовершенное место. Она глядела на меня в зеркало. Если мне нужно было показать ей на что-то, за чем недоглядели она или Трэвис, я сперва устанавливала контакт между нашими отражающимися в зеркале глазами, затем переводила свои на ту часть костюма, на которую, как я думала, ей следовало обратить внимание. Все, что ей надо было делать, это следовать за моим взглядом. Больше ничего не требовалось. Как только погрешность обнаруживалась, она тут же заставляла ее исправить. В эту интимную игру «заметь вздутие/морщину/кривую линию» мы играли всю жизнь. Я всегда знала, как она ненавидит, когда ее трогают, и