Читать книгу - "Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива"

меня с собой в студию. Вместо этого отец повел меня в собор Парижской Богоматери. Он был такой прекрасный! Прямо как в фильме «Горбун из Нотр-Дама», только выше, и химер гораздо больше, чем я помнила. Когда я оказалась внутри, я остановилась как вкопанная под огромным окном. Оно было круглое, как гигантский драгоценный камень, – переливалось разными цветами! Вот чего не хватает фильмам – цвета! Например, этой невероятной синевы, прозрачной, но еще более густой, чем у матери в сапфировом кольце или на моей знаменитой рождественской елке. А красный цвет! Как будто смешали в одну кучу все рубины в мире. Отец рассказал мне, что это называется розеткой, что ее диаметр тридцать футов и она не менялась уже более шестисот лет! Что ее использовали как образец совершенства все мастера-строители. Белое стекло, еще мягкое, «прополаскивали» – окунали в расплавленное и растолченное цветное стекло, и там оно покрывалось тонкой цветной пленкой. Изготавливая стекло, в него добавляли окиси (что бы это ни значило) металлов: меди – для зеленого цвета, кобальта – для синего, марганца – для пурпурного. Он не сказал, как получался этот восхитительный красный, так что, может быть, это все-таки были размельченные рубины! Я старалась внимательно слушать урок, но окно с небесными лепестками так заворожило меня, что я пропустила многое из того, чему пытался научить меня отец.

– Теперь подойди сюда, Кот. – И я узнала, что именно делает арку готической. С тех пор, увидев колонну из папье-маше в отделе реквизита, я начинала похваляться новыми познаниями в области архитектуры.

Я украдкой заглянула в полумрак нефа… где-нибудь там, может, до сих пор скрываться бедный горбун. Отец научил меня не поворачиваться спиной к алтарю с распятием, а также тому, что перед тем, как встать на колени для молитвы, нужно сделать книксен. Я знала это из фильмов Демилля, но сама никогда так не делала. Внутри огромного сводчатого храма было прохладно и тихо. Отец сказал, что, если хочу, я могу помолиться. Помню, я смутилась, я не знала, как правильно молиться в церкви. Я чувствовала, что делать это так, как в фильмах, несколько фальшиво, но мне действительно хотелось сказать что-нибудь «хорошее», так что я решила поблагодарить Бога за особенный день. Я надеялась, что это сойдет за приемлемую церковную молитву. Мы зажгли перед маленьким алтарем высокую свечу. Отец заплатил за нее, опустив монетки в щель на металлическом ящике. Падая вниз, они громко зазвенели, но никто не обратил внимания. Когда мы вышли, солнце ярко ударило нам в глаза, прямо как софиты, расставленные для съемок. Помню, в этот день я была как-то необычно счастлива. Отец обратил меня если не в католичество, то во все веры сразу.

В тот вечер нам подали ужин в номер. Матери лень было переодеваться. Она рассказала мне о том, чем занималась в тот день и как ей не хватало меня, чтобы я сидела перед ней, пока она пела. Инстинктивно я почувствовала, что ей не понравится мой церковный энтузиазм. В качестве урока истории Нотр-Дам вполне подходил, но эмоциональное переживание по его поводу, вне всякого сомнения, подверглось бы осуждению. Отцу проницательности не хватило:

– Мутти, я сегодня водил Кота в Нотр-Дам, и она молилась!

Мать повернулась ко мне в своем кресле и улыбнулась:

– Ты молилась? Ты всего лишь ребенок, ты не можешь знать, как молиться – серьезно!

Она повернулась к отцу:

– Один из скрипачей сегодня был ужасен, просто любитель какой-то! Я показала ему, как играть, но это было бесполезно. Нам пришлось его заменить, и мы потеряли драгоценное время. Этого бы никогда не случилось, если бы ты нам разрешил записываться в Берлине!

Отец сжал зубы, один из мускулов на его лице дернулся. И позвонил официантам, чтобы те убрали со стола.

Религия была табу, с моей матерью ее следовало избегать. То есть в том случае, если вы во что-нибудь верили! Дитрих не любила бога. Он мог творить вещи, над которыми она не властна. Это ее пугало и делало его врагом. Она считала, что, если кому-нибудь нужно божество, это признак личной слабости.

– Это неизвестное нечто, которое якобы там парит наверху с ангелами? Что они все там делают? Сидят друг на друге? Смешно! Конечно же Библия – это лучший из всех когда-либо написанных сценариев, но нельзя же ей по-настоящему верить!

Она гордилась своей логикой и вытекающим из нее презрением ко всякой религии. Однако она призывала религию на помощь – в тех случаях, когда это ей было удобно. В более позднем возрасте каждый раз, когда она летала на самолете, при взлете на свет извлекался маленький замшевый мешочек, из которого выныривала золотая цепочка, увешанная:

• одним крестиком

• одной чудотворной медалью

• одним орденом св. Христофора

• одним знаком Козерога

• Звездой Давида

• …и кроличьей лапкой.

Мать не любила рисковать. Может быть, что-нибудь там наверху и есть, в конце концов! Когда самолет приземлялся, она снимала цепочку с шеи и клала назад в мешочек, чтобы ни разу больше не использовать вплоть до следующего полета в облаках. На земле Дитрих не чувствовала необходимости в талисманах для дополнительной защиты.

У меня было новое платье для оперы! Оно просто возникло у меня на кровати из ничего, как платье Золушки! Голубой, как незабудка, шелк, с фестончатым кружевным воротником и жакет-болеро в тон. Обязательные белые перчатки были из настоящей лайки и мои туфельки Mary Jane. По такому особому случаю даже носочки были из шелка. Отец снова блистал во фраке, на сей раз с черными жемчужными запонками, и нес в руках чудесный цилиндр, который вынырнул из специальной коробки, плоский как блин, и принял свою естественную форму, когда отец похлопал им по согнутому колену. Прямо как черный шелковый попрыгунчик. Я ждала, когда мне разрешат самой открыть его для отца. Отец разрешал мне это, только если я была в перчатках. У меня очень хорошо получалось щелкать цилиндрами, у матери их были дюжины, и открывать их было одной из моих обязанностей, но отец не доверял мне по части одежды настолько, насколько доверяла мать. Она в тот вечер была видением в белом шифоне, тонкая материя прилегала к ее телу, как вторая кожа, – греческая статуя, и только. Я помогла ей замотать груди широкими полосами клейкой ленты, как мы делали в студии, чтобы они выглядели обнаженными и безупречными без поддержки бюстгальтера. Скульптурный эффект сглаживался многочисленными слоями белой лисы, сшитыми с метрами шифона, скроенного по косой линии. Она выглядела