Читать книгу - "Водитель полуторки 2 - Андрей Вершинин"

Она смотрела не на Кольку. На Захара.

На фанеру с щелью. На капот, пробитый в двух местах. На брус. На дверцу. На дырку в дверце, прямо в кресте. На серую краску. Чистую. Без мела.

Потом сунула флажки под мышку. Полезла в карман полушубка. Потом расстегнула полушубок, полезла в карман гимнастёрки. Достала.

Мел. Маленький. Огрызок. С ноготь.

Подошла к дверце. Прихрамывая. Правая нога ступала осторожно.

И стала писать.

З. А. Х. А. Р.

Крупно. Ровно. Её буквами. Колька узнал бы их где угодно. «З» с хвостиком. «Р» с петелькой. Дырку от пули, в кресте, она обвела. Буквой «А». Дырка оказалась внутри «А». Как глаз.

Дописала. Отступила на шаг. Посмотрела.

Мела не осталось. Совсем. Она стёрла его об дверцу до последней крошки. Посмотрела на пальцы. Белые. Пустые.

Потом посмотрела на Кольку.

Колька сидел в кабине. Смотрел на неё через открытую дверцу.

Сзади гудели. Вся очередь. Восьмая машина, девятая. Кто-то кричал: «Чего встал, Захар⁈ Лёд!»

Валя смотрела на Кольку.

— Дурак, — сказала она.

Голос был хриплый. Простуженный. Её.

— Знаю, — сказал Колька.

Она стояла. Губы у неё дрогнули. Один раз. Она сжала их.

Потом выдернула флажки из-под мышки. Подняла жёлтый. Высоко.

— Проезжай, Бирюков, — сказала она. — Не стой на льду. Тяжёлый.

— Валя…

— Смена в восемь, — сказала Валя. — Вечер будет.

Колька тронул Захара.

Захар пошёл. Мимо неё. По коридору. Вешка. Вешка.

Колька смотрел в зеркало. Она стояла на льду, маленькая, и махала следующему. Жёлтым. Выше головы.

На левый берег он выехал, не помня, как.

Стёпка сидел рядом. Молчал всю дорогу. Только на берегу, когда Захар выбрался на твёрдое, Стёпка повернулся к нему.

— Это Валя? — спросил он.

— Валя.

Стёпка подумал.

— Вы не знали, — сказал он. — А нашли.

— Нашёл.

— Это хорошо, — сказал Стёпка. Серьёзно. Как взрослый. — Значит, бывает.

До восьми было девять часов.

Колька сделал четыре рейса. Через лёд туда и обратно. Каждый раз она была на льду. Каждый раз махала ему жёлтым. Выше головы. Каждый раз не смотрела. Смотрела на следующую машину.

На третьем рейсе на льду, рядом с ней, стояла вторая. Пониже. Пошире. В полушубке, туго подпоясанном. Махала красным.

Клава увидела Захара. Увидела надпись. Увидела Кольку в кабине.

Сказала что-то. Колька не слышал, мотор гудел. Но по губам понял.

— Ух.

Рота узнала к обеду.

Колька не говорил. Стёпка не говорил. Захар говорил. Надписью. Белой, по серому, крупно, на всю дверцу. Шофёры увидели. Мотоциклисты увидели. Кравчук увидел и пошёл к Лукичу.

Лукич пришёл к Захару сам. Обошёл кругом. Остановился у дверцы. Долго смотрел на надпись. На дырку внутри «А».

— Её рука, — сказал он.

— Её.

— Глаз сделала, — сказал Лукич. — Из дырки. Ишь ты.

Он постоял. Потом ушёл. Через полчаса вернулся. С вещмешком. Положил вещмешок на подножку Захара.

— Чего это?

— Это к вечеру, — сказал Лукич. — Вечер у тебя будет. А у тебя ничего нет. Это не по-людски.

Колька заглянул в мешок. Банка тушёнки. Американской. Полбуханки. Кусок сала, в тряпице. Два куска сахару. Луковица.

— Лукич…

— Не на учёте, — сказал Лукич. — Всё не на учёте. Я теперь командир. Мне можно.

Смена кончилась в восемь.

Землянка дорожного батальона стояла на правом берегу, у спуска. Колька пришёл в восемь. Ждал у входа. В восемь двадцать они пришли. С реки. По снегу. Две фигуры. Одна прихрамывала.

Клава подошла первой. Посмотрела на Кольку. Снизу вверх.

— Ух, — сказала она вслух. И засмеялась. — Ух, Бирюков. Ух. Я ж говорила. Я ж ей говорила, как она вернулась. Найдёт. А она: не найдёт. А я: найдёт. А она: а если найдёт, что я скажу. А я: ничего не говори. Дураком назови. Он поймёт.

— Клава, — сказала Валя.

— Молчу. Я котелок мыть.

Клава нырнула в землянку.

Валя стояла у входа. Смотрела на Кольку. Флажков у неё в руках не было. Руки она держала в карманах полушубка.

— Пойдём, — сказала она. — Тут холодно.

Они пошли вдоль берега. По тропинке. По снегу. Медленно. Валя прихрамывала. Колька подстроил шаг. Она заметила. Посмотрела на него.

— Не надо, — сказала она. — Не подлаживайся. Я хожу нормально. Это пройдёт. Хирург сказал, к лету пройдёт.

— Хорошо.

— И не жалей.

— Не жалею.

— Врёшь, — сказала Валя. — Вижу же.

Она остановилась. У обрыва. Внизу был Дон. Лёд. Коридор из вешек, чёрных на белом. Луна. Машин не было, переправа ночью стояла.

— Тут, — сказала она. — Тут было.

— Не тут. Ниже. С версту ниже. Там, где мост был.

— Я знаю, где мост был, — сказала Валя. — Я про другое. Тут. На Дону. — Она посмотрела на лёд. — Я когда сюда приехала, в декабре, нас поставили. Мне говорят: на Калач. Я говорю: нет. Мне говорят: да. Я пошла. Встала на лёд. Посмотрела вниз по реке. Где мост. Где спуск. Где тот бугорок. — Она помолчала. — Думала, не смогу. Смогла. Стою. Флажком машу. Который день.

— Который день.

— А потом ты.

Колька молчал.

Валя повернулась к нему.

— Руки покажи, — сказала она.

Колька показал. Снял варежки. Протянул.

Валя взяла его руки. Свои вынула из карманов. Взяла. Посмотрела. Руки были чёрные. В масле. В ссадинах. Пальцы распухшие от мороза. На ладони, правой, свежий ожог от выхлопной.

— Твои, — сказала она. — Эти твои.

— Мои.

Она держала его руки. Не отпускала.

— Я тогда смотрела, — сказала она. — На спуске. Лежу. Нога. Ты закручиваешь. А руки у тебя в крови. В моей. Я смотрю и думаю: это не его. Это моя. Ну и хорошо. — Она подняла глаза. — А потом лодка. А ты не пошёл.

— Не пошёл.

— Машины.

— Машины.

— Я знала, что не пойдёшь, — сказала Валя. — Я тебе сама сказала: иди уже. Не мешай. Ты и пошёл. — Она помолчала. — Правильно пошёл. Я в лодке лежала и думала: правильно. Он пошёл машины выводить. Я бы тоже пошла. Если б не нога.

— Валя.

— Подожди, — сказала она. — Я не всё.

Она отпустила одну его руку. Полезла в карман гимнастёрки. Под полушубок. Достала