Читать книгу - "Троесолнца - Наталья Шунина"

баженовской мнительностью, ещё более подготовился к предательству со стороны Оксаны Фёдоровны, которую он был готов уже сам отлучить от себя и погнать из особняка, как дворняжку, припомнив ей пункт номер тридцать девять и обвинив её в сговоре с Арбитражем и тайным соперником.

О чём он писал все те четыре часа? О том, о чём совершенно не хотел писать! Знаете как? Он бы хотел писать со смехом, с самодовольством, с абсолютизмом, если желаете, а строчил, скорчившись, чувствуя то приступы тошноты, то головокружения, то бессилие от того, что и здесь – леща ему. И тут он не Абсолют! Бажен, этот Бажен Нежин, которого и не существовало бы вовеки и присно в столетиях, если бы не он, законнорождённый и сущий Константин Виленович Шевкопляс, гнёт свою дугу, размышляет о всякой ереси, от которой у Константина Виленовича ум за разум заходит, и, главное, его, самого автора, его настропаляет, что и как ему делать с Оксаной Фёдоровной и с кем надо пообщаться, чтобы проникнуть в тёмное дельце судейского заговора!

Тем временем страницы лились как по маслу, будто не им писаны, а автор их всё глуше, всё тише и точнее уверовал в заговор и в неверность Оксаны.

– И парень-то записки кидал! И служит двум чертям! И любовник он её, и приспешник арбитражный! Всё! Точно из Арбитража уши торчат, точно там кто-то подсиживает! И зеркало она разбила! Любимого потеряла! Любимого, видите ли! – на этой бесславной мысли, снова ударившей его в самое сердце, в котором хоть и не заводилось любви, но всё же похожие сентенции присутствовали и хилые любовные лишайнички произрастали, Шевкопляс отшвырнул компьютер и озлобленно покатил к Леночке. Естественно, за уткой.

Всё не по его было в тот день: Леночка спала, как нагулявшаяся, еле добудился, потом невпопад затараторила о том, какие ходят по городу сказки о судьях и какие милые на самом-то деле они, и какие жёны у них прелестные, и сколько нового она узнала, например… Константин Виленович подарил ей малахитовую собачку, стоявшую тут на полке, и отъехал в свой кабинет для серьёзных размышлений.

За окном кабинета уже повисла та серая, мутная темень, которая бывает только в Петербурге и напоминает слизня, распластавшегося по небу и готового в любую секунду вобрать тебя внутрь и засосать, облобызав всех неосторожных человечков, проживающих тут. Ночь слизняка северна и безумна. Удушливо пахнет газами, жжёной резиной и нечищеными каналами. Многих она уже сбила с пути. Многих. Всех людей, скинувшихся, свихнувшихся, отравленных, убиенных мы и не перечислим, но Шевкопляс держался, хоть и вынашивал недобрый план. И так как сон совсем покинул его, он снова сел писать, как будто повинуясь воле своего героя, учинившего с ним столько козней и обронившего в его душу ядовитое семя.

Дописавшись до ручки, то есть до самого утра, когда невразумительный, покрытый многослойной пеленой шар сквозь хмарь и морось поднялся, неловко ознаменовав рассвет, Константин Виленович воистину уже более напоминал Нежина, нежели Бажен – Константина Виленовича. На бледном лице судьи играли сизые блики, глаза его впали, лоб выдался вперёд, как будто кто-то подрисовал ему крутой изгиб, и, желая только себе трудностей, в некотором озлоблении (которое тоже подхватил) он сам перебрался на кровать, не вызвав Леночку и твёрдо решив на сон грядущий об Оксане.

На следующий день Оксана Фёдоровна, во-первых, прибыла загоревшая, во-вторых, неласковая, в-третьих, якобы араб в аэропорту свистнул один маленький чемодан, купленный как раз в Париже, в котором ещё кое-что было, среди чего кашемировый свитер и шёлковая ночная пижама для Шевкопляса.

– Довольно! – прогремел Шевкопляс. – В Париже плюс три, дождина, а ты с пляжа! И это на мои деньги ты развлекаешься!

Напомним, что Оксана Фёдоровна была молчуньей. Она только накуксилась и заткнулась. Да так плотно и безапелляционно, что Шевкопляса, неспособного выносить это молчание, измотанного длительным ожиданием, предчувствиями поражения и заразившегося мнительностью, донесло-таки до самого адюльтера и заговора (хотя, передумав много раз, он планировал с ней попрощаться с достоинством и в двух словах).

Девушка стояла, как замороженная ставрида, не сморгнув и ни разу не удивившись, так что, наконец излившись, Шевкопляс хотел было извиниться, сказать, что это розыгрыш (тем более гротеск происходящего и нрав судьи делали вполне реальной версию), но Оксана медленно опустилась к чемодану, открыла его, достала тюбик с надписью «автозагар», молча положила его на стол, взяла дамскую сумку и вышла прочь, так и не издав ни звука рыбьими устами. Через несколько дней она забрала все вещи.

Так Константин Виленович остался один. И одиночество его усиливалось не только отсутствием потомка и женщины, но и вынужденным домашним заключением.

– Ну не ушла бы неделю назад, ушла бы через год! Ей-то рожать надо, судьбу строить, – думал он, когда отстранялся от работы по написанию книги, которая резко стала для него единственным возможным делом.

А книга всё писалась. Она теперь являлась анестезией, таблеткой от одиночества, тарелкой в мир иной. И так он ею увлёкся, что порой днями не просил Леночку о прогулках и как-то подспудно, как будто втайне от самого себя, стал думать вот над чем: «А что, если та женщина, моё падение и разрыв отношений с Оксаной – всё не случайности?» Мысль эта бередила теперь его, хотя раньше, до выдумки Бажена, он бы смеялся над подобными пустыми, напрасными размышлениями, но сейчас нет. Сейчас они вдруг стали его беспокоить. Точно вторая кожа налеплялась на него. Точно была эта кожа Баженовой.

И вопросы такие странные стали интересовать Шевкопляса! Мама дорогая, что за вопросы! Например, однажды, как раз накануне Нового года… И, боже, что это был за канун! Что за канун! Шевкопляс, обыкновенно объезжающий в красной шапке с прилепленной бородой всех своих друзей, коллег, без устали посещающий и своим визитом озаряющий все оплоты национальной юриспруденции, не брезгующий и злачными местами, где веселье всегда самозабвенно, как в день перед апокалипсисом, – он сидел дома один-одинёшенек, повинуясь какому-то порыву, отправил даже Леночку, Лёню, Любовь Григорьевну, всех щедро поздравил и отправил, и открыл все окна, до которых дотянулась рука его с коляски, как будто хотел простыть и умереть, и катался от одного окна к другому, от одного к другому, от одного к другому… Он заглядывал вверх, прислушивался, точно хочет что-то поймать, уловить, выцепить, а боль, самая настоящая, так поменяла черты Шевкопляса, что и старинный приятель его бы не сразу признал. Квадратное, всегда усмехающееся, уверенное, холёное лицо его потерялось, ищи-свищи, «мы» не знаем где. Теперь он…