Читать книгу - "Троесолнца - Наталья Шунина"

– Обязательно покатайтесь на лошадях, – произнесла она громким шёпотом и улыбнулась, прикрыв маленький красный рот норковым воротником и хитро стрельнув из меха глазами.

Чиновник отдёрнул руку и скрылся во внутренних пределах дворца, принадлежавшего ранее Правительствующему сенату. «И покатаюсь!» – пробурчал он себе, хотя всё это так было сказано, что выходило – кататься, наоборот, не надо.

К концу того же дня одиннадцатого ноября, который он провёл в скрупулёзном изучении выносимого на слушания дела, он едва ли вспомнил бы утренний инцидент, если бы не официант, который принёс ему чай, обезжиренный мусс, вафли, а также последние кухонные сплетни. Последние судья поощрял – они разбавляли его юридические бдения, помогали расслабиться, а также ещё раз позабавиться слабости людской и их интеллектуальной немощи. Именно поэтому, возрадовавшись лишний раз о том, что хоть он и не может иметь наследников (Константин Виленович был бесплоден), но всей своей деятельностью олицетворяет стройность и аскезу логики, особенно той, что венчает право, и таким образом тоже что-то в этот мир несёт, он решил повыспрашивать официанта и насладиться всем сполна.

Признаем, что тут играл роль еще неханжеский нрав Шевкопляса, который совершенно не позволял себе унывать и глядеть в те не такие далекие дали, когда пламень его погаснет и он останется один в большом особняке наедине с хладной и безупречной, как дамасская сталь, конституцией. Вспомнив про инцидент, он подумал, что вовсе не плохо бы тряхнуть стариной и галопом промчаться по какому-нибудь расчищенному для его нужд лесу или даже смотаться на выходные в Ораниенбаум и пощеголять прямо на косе, конечно, прихватив одну особу. Тут уже вспомнил он и фото из велюрового альбома, где он в коричневых ездовых бриджах, бархатном шлеме с козырьком и пипочкой на верхушке седлает каурого жеребца. И хотя был бы повод порадоваться, ибо любое дворцовое зеркало подскажет – он остался так же привлекателен, поджар, черноглаз, не так уж изменился и пользуется, так сказать, интересом, однако опять наоборот всему Шевкопляс насупился, проклиная давнишнюю операцию, сделавшую его бесплодным, и спровадил из кабинета официанта. И в голове его возникла снова та женщина в шубке, и ему даже показалось, что он её где-то видел до этого, но где?..

– Неимоверно суеверный и сказочный у нас народ! – переходя с рыси на шаг и приближаясь к Оксане Фёдоровне, которую посадили во время прогулки на сонную и безопасную клячу Жемчужину, кричал Константин Виленович. – Вот на неделе пришла женщина, мол, создайте демо-версию конституции, обсудите её тайным совещанием и имейте, когда прилетят инопланетяне! Ха-ха! Причём, не поверишь, злая такая попалась, говорит, если не создашь, упадёшь с лошади и расшибёшь две ноги! Ну вот мы и катаемся! – добавлял он красок в рассказ и, дабы снова насладиться торжеством рассудка в этих некогда языческих просторах, ускакал галопом в заиндевелую чащу, отливающую на свету звенящей, как бубенцы, голубизной.

А Оксана Фёдоровна, которая звалась так только для солидности, но была девушкой двадцати пяти лет, слезла аккуратно с клячи и стала заниматься фотографией себя на её фоне. За сим приятным занятием пролетели полчаса, а Константин Виленович всё не появлялся.

– Кость! – позвала она, ведя лошадь рядом на поводке в лес и предчувствуя что-то неладное. – Костя-я-я! – жалобно повторила она и скинула шлем, который с непривычки мешал и как будто ухудшал слух.

Никто не отзывался. Только лёд на ветвях дрожал и фыркала Жемчужина. Девушка стала звонить, но трубку никто не снимал и даже звук телефона не раздавался. Она прошла метров сто и набрала ещё раз, и тут ей показалось, что она слышит где-то в округе звонки, но непонятно, откуда они неслись. Она пошла сначала вправо, потом влево, а через какое-то время услышала топот – на неё мчался жеребец Шевкопляса. Увидев Жемчужину, он заржал, встал на дыбы, при этом шкура его и развевающаяся грива на фоне белого снега сверкали, как начищенное серебро. Он унёсся.

Девушка прошла ещё метров сто и увидела коричневое пятно – то ли низкий кустарник, то ли… Ах! В снегу лежал навзничь с окровавленной головой Шевкопляс. Сознание его не сразу признало Оксану Фёдоровну – почему-то ему казалось, что нависшая над ним фигура принадлежит Ио, которая и прибыла свершить праведную месть. Но туман сплыл, и перед его глазами показалось розовенькое, гладенькое личико Оксаны Фёдоровны, взявшейся плакать и восклицать, что сети в лесу нет и ей никак не вызвать спасателей. На самом же деле её обуяло чувство (и она не желала ему сопротивляться), что и ей не надо на Жемчужину садиться, поэтому она и разыграла всю эту наивную огорошенность, чтобы добежать до поля, где ловит сеть, но ни за что не седлать Жемчужину, которая флегматично била своим хвостом по грязно-серому крупу и не смотрела в их сторону.

– Дура! – прошептал Шевкопляс, делая усилие, чтобы поднять голову и закричать, но вместо голоса вышел сиплый стон. – Ты так много времени потратишь… Сядь!

Но девчонка уже убежала куда-то ловить сеть, и он очень сомневался, что она запомнит дорогу и найдёт его снова. «Ну, вроде жив», – констатировал Шевкопляс, и опять в уме проплыла Ио, точнее, та женщина, которую он взялся так называть.

Обе ноги у него были переломаны, волосы испачканы кровью – он помнил, как конь понёс, как в какой-то момент он зацепился капюшоном своего итальянского пальто за ветку и чуть не удушился, но ветка треснула, и это спасло его, как далее он пытался обуздать жеребца, но тот безумствовал, пока он не слетел, наблюдая жутко медленно и отстранённо свой полёт, слыша, как ржёт животное, рассматривая кружева снежинок и мысленно запечатлевая их, озарённых рассеянным светом и летящих на него миллионами разбитых стекляшек, что искромсают и уничтожат плоть, но пока не искромсали, а только льются брызгами водопада и блестят, как будто они не хищные стёкла, а мягкий снежок, и всё всё равно – и головой стукнулся о булыжник, потеряв сознание. И так как у судьи был ещё шок, боли он почти не чувствовал, хотя его смущала кровь, которая всё никак не свёртывалась и оставляла пугающий красный шлейф.

Через три минуты Шевкопляс осознал, что не может так лежать и не доверяет Оксане Фёдоровне, и, кряхтя, стал переворачиваться и пытаться ползти. Замучившись с булыжником и неровностями земли, которые мешали ему перевернуться на живот, так как не давали ровной опоры, он покатился, и его пронзила резкая, жуткая, невыносимая боль. Она захватила всё его