Читать книгу - "Товарищ Песня. Музыка Страны Советов - Сергей Цветаев"

Выступил Черчилль с речью в поддержку СССР вечером 22 июня 1941-го. Что он там сказал?

В 4 часа этим утром Гитлер напал на Россию. Все его обычные формальности вероломства были соблюдены со скрупулёзной точностью. Между странами действовал торжественно подписанный договор о ненападении. Германия не высказала ни единой претензии по поводу его невыполнения. Под прикрытием его ложных гарантий немецкие войска выстроили свои огромные силы в линию, протянувшуюся от Белого до Чёрного морей, и их военно-воздушные силы и бронетанковые дивизии медленно и методично заняли позиции.

Всё, что я знаю на текущий момент – русский народ защищает свою родную землю и его лидеры призвали к сопротивлению до последнего. Я вижу русских солдат, как они стоят на границе родной земли и охраняют поля, которые их отцы пахали с незапамятных времён. Я вижу, как они охраняют свои дома…

По окончании выступления Черчилля, не желая давать в эфир «Интернационал», который до 1944 года был официальным гимном СССР, Би-би-си транслирует песню «Широка страна моя родная».

Вот вам и исторический момент.

Над страной весенний ветер веет,

С каждым днем все радостнее жить.

И никто на свете не умеет

Лучше нас смеяться и любить.

Сейчас тарелок на стенах домов и квартир наших нет. Разве что декоративные. Радио стало многоголосым, невероятно щедрым на предложение – хочется иногда, чтоб уже оно бы и помолчало. А песня… Песня остаётся с человеком. И с историей страны. С историей Родины.

И никогда и никто не поймёт, что же первично – пропаганда или истинное искусство, которое стало грозным оружием пропаганды.

Да и не надо ничего тут понимать.

Настоящее – оно и есть настоящее.

И не требуются к нему никакие многозначительные пояснения.

Включаем тарелку.

Пусть даже и внутреннюю.

Дни войны

Свечи огарочек

Было время: мы ходили пешком под столами, и была там своя маленькая жизнь. А вверху, где взрослые жили-пировали, как и положено у нас в дни великие – на широкую ногу, чаще другого в майские дни звучало одно: «Лишь бы не было войны!..»

И сходились рюмки-бокалы.

Это навсегда осталось в крови.

Как заклинание, заговор от бешенства тупой и сытой жизни.

Альманах 1961 года выпуска, найденный мною, восьмилетним и беззаботным, в библиотеке Лесной Школы (был такой проект ВЦСПС), где много было про войну. Про нашу горькую и страшную Победу. Про лётчиков и моряков. Пехоту и танкистов. Про всех.

Я тогда и заболел той Войной. И долго мне снилось по ночам, что бегу через хлебное поле и не успеваю – срезают немецкие автоматчики. Сон этот неотступно настигал меня несколько лет. Уж и не знаю почему – память ли о прошлом, а может, и настоящее прошлое.

Тёмный зал с экраном в вечность и алой надписью – «Огненная дуга». Песни, от которых сжимались маленькие наши и наивные, честные сердца.

«Освобождение» я смотрел в кино с друзьями много раз – десять копеек, и война твоя. Почти каждый год фильм крутили по всей стране на большом экране. Мы ходили ватагой, орали что-то, на нас шикали иногда, но не особо. Больше всего мы любили, понятное дело, пятую серию – «Последний штурм». Это там мы впервые услышали:

Ещё немного, ещё чуть-чуть,

Последний бой – он трудный самый,

А я в Россию, домой хочу,

Я так давно не видел маму!

С тех времён песня Ножкина застряла у меня в голове, и я при случае, когда было особенно тошно что-то нелюбимое делать, повторял про себя: «Ещё немного, ещё чуть-чуть!» Смешно, конечно. Сейчас смешно.

Про маму – после слов песни впервые ощутил нездешний внутренний холод: что, если мамы нет? Тогда и обиды детские, и всякая ерунда отступили; я стоял перед пропастью, и не было ничего и никого – если не было мамы.

Музыка того времени, тех фильмов растворялась в наших мыслях и чувствах. Она была с нами неотступно – концерты в Колонном зале Дома Союзов, радио, фильмы.

И сквер Большого Театра.

Мне было почти одиннадцать. 1980-й.

Мы пришли туда утром, и я смотрел на людей «из кино», живых и смеющихся, плачущих и поющих.

Не знаю, сколько я там пробыл. Долго. В тот день накрыло меня уже насовсем – когда отдал свои три гвоздички здоровенному грузному дядьке в кителе с погонами и орденами. Мне тогда показалось, что им и счёта нет, а какой род войск – вспомнить не могу. Он прижал меня так, что хрустнуло внутри, поцеловал в щёку, и медали звенели, и пахло от него табаком и одеколоном. И ещё слёзы. Он плакал. И они, слёзы, остались на моём лице тоже.

Как причастие.

Точно Бог показал пальцем: «Помни!»

«Белорусский вокзал» меня поначалу разочаровал. Никак я не мог в том возрасте понять – фильм про войну, а войны и нету! Разговоры, разговоры. Но песня…

Это когда вырастаешь, узнаёшь, что написал её Окуджава – и слова, и музыку, вернее, мелодию. И что понравилась она Шнитке, а тот решил её аранжировать, превратить в «марш прорыва». И вышло что-то невероятное, пронзающее насквозь, навылет.

А тогда – были слова.

Вместе с гитарными переборами они как камни крепости – если только до основания снести; в любом другом случае – отпечатаны навечно.

Понять героев «Белорусского вокзала» я смог в совсем уже зрелом возрасте – лет в тридцать, наверно. И с тех пор, когда закипает внутри оттого, что люди вокруг простейших вещей о войне не знают, не разбирают уже, где свой, где чужой, кто на чьей стороне был и за кем правда – смотрю его.

Ничего ведь не изменилось.

Фронтовики уходят, ушли…

Но своя красная ракета для каждого из нас – случается в любой из дней.

Наше дело – помнить.

Здесь птицы не поют,

Деревья не растут

И только мы плечом к плечу…

Горит и кружится планета,

Над нашей Родиною дым…

Взлетает красная ракета,

Бьет пулемет неутомим…

До самых вражеских ворот,

Такие, брат, дела…

Нас ждет огонь смертельный,

И все ж бессилен он…

А нынче нам нужна одна победа!

Одна на всех, мы за ценой не постоим.

В тот день у Большого играл развесёлый дед-баянист в бескозырке. И