Читать книгу - "Русская Америка - Игорь Алмазов"

видел то, чего не мог сказать вслух при матерях: кашель шёл на убыль, и шёл он на убыль сам, как всегда идёт на убыль этот кашель, а всё, что сделали мы, — не дали им за эти дни задохнуться, обезводиться и отощать.

Девятеро кашлявших. Ни одного за часовней.

* * *

Мёртвых в книгу я вписывал три дня, с двадцать первого по двадцать третье, в горнице при конторе, по приказу капитана. Правитель принёс мне книгу сам и ни слова не сказал про аршины. Имена давала Акилина, приходя от вдовы на час, пока с Лукашкой сидела вдова. Она знала все семьи на селении и, кого нет, называла сразу, с годом и с тем, отчего. Утонул, зимой, грудью, родами. Про одного она сказала тем же голосом, что это брат её, грудью, позапрошлой зимой, и я вписал его, как прочих.

Головнин сидел напротив, у окна, над меховой книгой и считал шкуры, шевеля губами.

На второй час двадцать первого правитель принёс мне другую книгу, толстую, в зелёной коже, и подал перо.

— Распишитесь, господин лекарь, за парусину.

Расписался я на июньском листе. Пока сохли чернила, я перевернул лист назад, на май, ища, где ещё писан расход по лекарской части. Майских строк было мало. Шестой сверху стояла та, которую я искал.

«Мая 6 дня. Получено с проезжего, иркутского мещанина Якова Лукина, за хранение поклажи до прихода шлюпа „Камчатка“ рубль серебром». Под строкой, отдельно, другой рукой было выведено «К сему руку приложил Яков Лукин».

Имя было из тех, какими называется человек, которому своё имя называть не с руки. Рука была не та, что на коносаменте. Та была конторская и бойкая, Пестов сказал верно. Коносамент этот — опись груза, писанная при отправке, по ней в порту товар и выдают, — Пестов читал его мне сам, в Кальяо, и сам же сказал, что рука конторская, не его. Я тогда поверил ему на слово: своей руки человек не выдаст.

Эта выводила буквы по прописи, каждую отдельно, ровно, с нажимом, как пишет человек, выучившийся русской грамоте по книге, взрослым. Так он и говорил, по словам правителя: ровно по книжке читал. А креститься в Кальяо, говорил Пестов, начинал слева.

Писали, выходило, двое. Один сидел где-то при конторе и писал бойкой рукой коносаменты и записки. Другой учил русскую грамоту по прописям и сам привёз сюда ларец.

Строку я переписал слово в слово. Подпись снял на другую половину промасленного листа, прижав его к странице ладонью.

— Ваше высокоблагородие.

Головнин поднял голову от меховой книги.

Я поднёс ему и строку, и снимок, и сказал про руку и про прописи, там же, у окна, не выходя из горницы. Он прочёл дважды.

— В тот же час, — сказал он. — Вот это и называется в тот же час, Вершинин. Ищите дальше, по осени.

Назавтра я ушёл в той же книге к осени и нашёл «Ребекку» на октябрьском листе прошлого года, в расходе на рогожу.

«Октября 2 дня. За перешивку места с брига „Ребекка“, шедшего по охотскому коносаменту в Ново-Архангельск, вскрытого по подмочке, рогожи две, бечевы десять сажен, работнику за день пятьдесят копеек».

Шесть мест шли из Охотска мимо Уналашки, и одно здесь вскрыли и зашили вновь. Что из него вынули и что положили, в книге не стояло, стояла одна подмочка. Наши места тоже вскрывали и зашивали вновь, и ушла из них вещь, которой не было в описи.

Рогожи для вдовы мне понадобилось в тот же день, на пол, и за ней я пошёл в магазин сам, с конторским. Магазин стоял у пристани, низкий, крытый дёрном, и внутри пахло дёгтем, а из дальнего угла мышами. У стены лежали тюки к отправке, увязанные ремнём. На ярлыке крайнего конторской рукой было писано «Уналашкинской конторы, лисиц красных сорок». Ярлык писал толмач, руку его я знал по книге душ. Бойкой руки с коносамента я за два дня в здешних книгах не встретил ни строки. Сквозь рогожу у шва торчал рыжий мех. Ремень на узле был залит сургучом, и в сургуче стояла печать. Три буквы в кругу, и ободок разорван в одном месте.

Здешних лисиц метили охотской печатью здесь, на Уналашке.

Спросить правителя, каков майский был с лица, я после магазина уже не мог. Печатку в этой конторе держал кто-то до меня, и кто, я не знал.

У пристани грузили на шлюпку бочки с водой, и Евдокимов, съехавший глядеть бочки, стоял у кормы. Жуан катил бочку по мокрым голышам, и на скользком камне левая нога у него подвернулась. Бочка пошла к воде. Ермаков, носивший к вдове топливо, бросил охапку плавника, прыгнул и поймал её плечом у самой воды. Жуан сидел на камнях и держался за ступню.

— Ермакова на бочки, — сказал Евдокимов, не оборачиваясь. — А ты на вёсла. Там ноги не надо.

Жуан встал, не глядя ни на кого, и похромал к шлюпке. Ермаков подобрал плавник и понёс дальше. Ступню я перевязал вечером, трещина у пятки опять открылась. Ни про бочку, ни про вёсла он мне не сказал ни слова, и я не спрашивал.

* * *

Двадцать четвёртого, в Иванов день, капитан позвал меня в каюту, и при мне был позван Муравьёв.

Опись в Кальяо вёл он, его рукой был писан тот лист, и свидетелем капитан взял его. Головнин не объяснил ему ничего, велел сесть и смотреть.

Печатку он завернул в чистый лист и вложил в пакет, туда же положил промасленный лист, снимок подписи Лукина и выписки обеих строк, майской и октябрьской. Сургуч грел над свечой сам. Пакет запечатал своей печатью, в два места. Муравьёв на обороте написал число, час и что при нём, и подписался.

— В рапорт по возвращении, — сказал Головнин. — Тюк Матвей Иванович нынче же опишет и запечатает моей печатью поверх здешней. Вам, Вершинин, о том молчать. В бумаги конторы вы больше не входите. Книгу душ верните правителю: вписали вы последних двадцать третьего к вечеру, больше вам в ней делать нечего.

— Слушаю, ваше высокоблагородие.

— Пестова здешней конторе я не сдам. — Он взял пакет и взвесил на ладони. — Пойдёт с нами до Петропавловска. Это дело не лекарское.

Муравьёв вышел. Я задержался.

— Что ещё?

— Пестов просит бумаги, ваше высокоблагородие. Писать. От безделья, говорит, рука сохнет.

Головнин поглядел на пакет