Читать книгу - "Русская Америка - Игорь Алмазов"

Это вы, ваше высокоблагородие, велите записать первым. Возил второй. Тот, что грамоте учился по прописям, не по псалтырю.

— Имя.

— Имени я не скажу, покуда не напишу всё по порядку. Иначе станут читать одно имя, а прочее бросят.

Головнин выждал, глядя на него поверх свечи.

— Вершинин, ступайте, — сказал он. — Вы мне до вечера не нужны.

Я встал. Дверь была уже у меня под рукой, и Кутыгин отступил, давая мне пройти, когда Пестов снова заговорил, тише, к одному Головнину.

— … а в Петропавловской гавани он меня ждёт не на берегу.

Дверь закрылась за мной, и больше я ничего не слышал.

* * *

Вечером в лазарете я выписал в свой лист сравнения всё, что помнил, по порядку, с числами, где видел какую руку, когда и чью. Начал я с Кронштадта, со списков при погрузке, потом шла пристань в Кальяо и слово с глазу на глаз, потом бриг и коносамент, а за ними Уналашка, книга прихода и расхода и в ней «Яков Лукин», выведенный по прописи. Шестого мая Лукин сидел в конторе на Уналашке, а мы в тот день были в море, в двух неделях от Кадьяка. На шлюпе его быть не могло. Значит, второй был не Лукин, или Лукин был не один.

Не на берегу, стало быть, на воде. Вода в Петропавловской гавани одна, рейд, и на рейде суда, сколько их там будет к августу, и наше среди них. Отчего Головнин выслал меня, едва речь зашла о втором, я не понимал.

Тогда я стал считать, с кем Пестов говорил за всё плавание. Выходили шкипер с Лобановым и Любушин с его выписками, Сысоев, тот шкиперский, что держал фонарь на листе Тихонова, часовые Кутыгина, сколько их сменилось у выгородки с мая, кок и юнги, носившие ему еду, Прошка с описью, да Скородумов с Муравьёвым, да я сам. Набралось человек сорок, и на каждом я споткнулся по разу. В мае я ставил в листе сравнения против имён «Нет» и «Есть», не задумываясь. Против этих сорока я не поставил ничего.

Жуан пришёл ко мне перед вечерней склянкой, прихрамывая, и сел на рундук разуваться. Трещина у пятки опять разошлась, края её побелели и стояли валиком, и мазать её салом было уже поздно. Покуда я смотрел ступню, он покашливал, сухо, в кулак, как кашлял после Уналашки весь шлюп.

— Холодно, — сказал он, когда я поднял глаза. — Медяк холод не любит.

Для пятки мне понадобился ляпис. Аптечный шкаф отпирался двумя ключами, моим и Муравьёва, с той ночи, как в нём нашёлся мел вместо хины. Опий, мышьяк, сулему и ляпис я хранил отдельно, в окованном ящичке под нижней полкой, под висячим замком, и ключ от этого замка был один, на тесьме у меня на шее. Опий из сундука Новицкого перешёл туда в тот же день, как тот слёг, при Скородумове и под запись. Склянку с настойкой, что брал на Уналашке к правителю, я вернул в ящичек.

Камешек ляписа я вынул, а лепёшку опия, лежавшую в своей бумаге, по привычке положил на весы.

— Владимир Гаврилович, запишите, — сказал я. — Опия в лепёшке три драхмы двадцать гран. Настойки полсклянки, по риску.

Скородумов записал, с часом, и мы оба подписались. Я запер ящичек и подёргал замок. Края трещины я прижёг ляписом, и Жуан зашипел сквозь зубы, помянул по-своему святых и перекрестился, как выучили его у нас, справа налево. Потом обулся и ушёл, кашляя на трапе.

* * *

Двадцать девятого я разбирал сумку. С Уналашки я её так и не вытряхнул до дна. Там лежали тряпицы, огарок, зонд в чехле, обёртка с Прошкиными словами, сложенная по его сгибам, и под всем этим, на самом дне, два листа вчетверо и третий втрое.

Руку на двух я узнал сразу. Так писал толмач с пером за ухом, я сверял её с книгой душ три дня. «Большому капитану, что с царского корабля». Ниже шли кресты вместо подписей, по одному на строку, и против каждого креста имя, крещёное и алеутское. Первую строку я прочёл. Того, что в ней было про бобров, которых пишут за бесценок, и про долг в лавке, который переходит от отца к сыну, мне хватило. Дальше читать я не стал.

Третий лист был английский, и в шапке у него я прочёл Бостон. Счёт. Ром, порох, табак, ружейный кремень, а против них лисицы, по штукам, и внизу подпись с росчерком, которую я разобрать не смог.

Когда мне их сунули, я не помнил. Сумку я в Иллиулюке ставил где придётся, у лаза да у котлов, а толмач ходил за мной всюду и переводил короче, чем ему говорили.

Головнину я отнёс их в тот же час. Он взял листы, развернул первый, поглядел на кресты и второй даже не развернул. На счёт он посмотрел ровно столько, сколько надо, чтобы увидеть, что он английский. Спрашивать, о чём они, он не стал. Ящик стола выдвинулся у него легко, и в нём лежала толстая папка. Сверху в ней лежали листы с такими же крестами, писанные другой рукой, на другой бумаге. Кадьякской, по виду.

Листы мои он положил поверх и задвинул ящик.

— Благодарю, — сказал он и вернулся к карте.

Он их ждал. Ревизию Компании капитан вёл открыто, про неё знал весь шлюп, а папку держал в столе. По одному следу, выходило, шли и я, и он, каждый со своей стороны, и друг другу не говорили, куда.

* * *

Туман лёг с утра первого июля, белый и мокрый, и с бака не видно было бушприта. Головнин велел убавить парусов, и шлюп пошёл тихо, под одними марселями. Лот бросали каждую склянку, и лотовый выкрикивал глубины так, что слышно было на юте. Литке стоял на баке с трубой, хотя смотреть в неё было не на что. К полудню из тумана впереди пошёл звук, ровный, многоголосый, и чем ближе мы подходили, тем гуще он становился. Стонали и кашляли сотни глоток разом, хрипели на вдохе, и над ними кто-то ревел, захлёбываясь.

Волосы на руках у меня поднялись раньше, чем я понял отчего. Так в той жизни звучала однажды зимой палата, где задыхались, когда коек не хватало и клали в коридор. Пальцы у меня на планшире сжались сами, и я уже считал вдохи в этом рёве и