Читать книгу - "Русская Америка - Игорь Алмазов"

Потом пришёл запах, ворвань пополам с нашатырём. Он стоял в тумане и садился мне на язык.

— Котики, — сказал Литке у меня за плечом и улыбнулся во весь рот. — Лежбище, Андрей Ильич. Вот они, Прибыловы.

Целиком берега я так и не увидел. До вечера он показывался кусками, то полоса прибоя, то чёрное и шевелящееся на камне, и туман сразу затягивал его снова.

* * *

Съехали мы на другой день, на баркасе, Головнин, Муравьёв, Литке и я. Байдарщик Компании, рыжий, с обмороженными щеками, ждал нас у камней и говорил, пока мы прыгали в воду по колено.

На складе, куда я вошёл следом, шкуры лежали штабелями под самую кровлю, сушёные на пялах, связками по сто. Головнин шёл вдоль штабелей, считал связки вслух и писал в книжку, не сбиваясь, и байдарщик бежал за ним и поправлял.

— Сто восемнадцать, ваше высокоблагородие, в этом ряду.

— Сто двадцать. Две вы положили в угол, под рогожу.

В дальнем углу, куда я заглянул, связки слежались и пошли зелёным. Байдарщик назвал это подмочкой. Головнин записал гнилью.

За складом начиналось забойное поле. Котиков пригоняли с лежбища стадом, гнали палками по траве, и били дубинами по голове, не разбирая, секач или матка, холостяк или щенок. Щенки были чёрные, с кошку, и пищали тонко. Алеуты били молча и быстро, по одному удару на голову, а промышленные ходили за ними с ножами и снимали шкуру тут же, на камне. Кровь стояла в выбоинах лужами, и на неё садились чайки. Секачей на лежбище, тех, что не попали в загон, я видел с края поля. Каждый сидел на своём камне, в рубцах от шеи до лопаток, и рвал всякого, кто подходил.

Муравьёв отошёл к складу и встал к полю спиной. Литке смотрел рядом со мной, пока не побледнел, и тоже отошёл. Головнин остановился у края поля и долго смотрел. Потом записал что-то в книжку и закрыл её на пальце.

— Этак через десять лет здесь не останется ни одного, — сказал он Муравьёву.

Что останутся, я знал точно, с числами, из книг. Лет через пятнадцать компания сама спохватится и запретит бить маток, и лежбища оживут. Потом у этих островов будут другие хозяева. Почти через сто лет, когда котиков впервые сочтут до головы, выйдет двести с небольшим тысяч. И спасать их будут четыре правительства, одной бумагой на всех.

Вечером на шлюпе я ушёл на бак, и меня вырвало за борт. Головнин видел это с юта.

— Качка да дух, — сказал он, проходя мимо, когда я утирался. — Привыкнете.

* * *

Лечить меня позвали на третий день. Промышленных на острове было девятеро. Старший, лет пятидесяти, открыл рот первым, и я увидел то, что видел на Горне у своих. Дёсны вспухли и наползли на зубы, кровили под пальцем, и два зуба шатались. У шестерых из девяти я нашёл то же, у кого больше, у кого меньше, и бурые пятна на голенях, а у одного старый рубец на руке разошёлся сам. Был июль, кругом лежали горы свежего мяса, и я не сразу понял, отчего.

— Свежее в счёт идёт, господин лекарь, — сказал старший, когда я спросил. — На вытопку да алеутам. Нам солонина.

Велел я им есть свежее, печень сырую, хоть по куску в день, и байдарщику сказал это при них. Тот обещал отписать в контору.

Двое были с переломами. Одному секач прокусил икру до кости и сломал, когда тащил, а другой поскользнулся на мокром камне с дубиной в руках и упал на неё же грудью. Рану от клыков я вычистил и залил хлебным вином из байдарщиковой бутыли, а голень тянул на бочке, при свете из двери склада, и шину вязал из клёпки. Он грыз ремень, пока я тянул. Полчаса назад эти люди при мне били щенков по голове, а теперь я просил их не дёргаться.

Креол, лет двадцати пяти, с ребром, сидел на ящике и дышал верхом груди, придерживая бок локтем. Ребро у него было сломано одно, отломок под пальцами ходил, но кожу не тронул, и хрипов под ним я не нашёл. Повязку я клал ему широкую, на выдохе, и он подождал, пока я её затяну, и заговорил тихо, глядя мимо меня на дверь.

— Нас сюда на два года привезли, с Уналашки. Пятый год держат. Шкуру пишут по полтине, а рубаху в лавке дают за три. В книге я им должен больше, чем проживу. — Он помолчал. — Вы капитану скажите. Мне с ним говорить не велено.

— Кем не велено?

Он посмотрел на дверь склада, где стоял байдарщик, и ничего не ответил.

* * *

Шестого, в последний вечер, Головнин остановил меня у трапа. Баркас уже подняли, и на палубе пахло лежбищем, сколько ни окатывали её водой.

— Вершинин, сколько лет вы даёте промыслу?

Отвечать я стал осторожно, как отвечаю, когда родня спрашивает, сколько осталось больному.

— По виду лежбища, ваше высокоблагородие. Секачи старые, крупные, на каждом камне по одному. Молодых самцов мало, их бьют первыми, как берут из деревни парней в рекруты. Только в деревне бабы остаются, а здесь и маток бьют наравне, и щенков в этом году меньше, чем мест на камнях, это видно с баркаса. Ежели и дальше так, лет десять. Потом примутся за последних.

Головнин раскрыл книжку на колене. Писал он долго. Я видел вверх ногами, как в конце строки он вывел «со слов подлекаря Вершинина» и подчеркнул. Радоваться мне этой строке или нет, я не знал.

— И ещё, ваше высокоблагородие. Креол с ребром просил вам передать про пятый год и про долг в лавке. Говорить с вами ему не велено.

— Знаю, — сказал Головнин и не поднял глаз от книжки. — Имя его запишите мне отдельно. Байдарщику ни слова.

* * *

Седьмого туман лёг снова, и мы потеряли землю.

В ночь на восьмое я спустился в жилую палубу с фонарём. Койки висели рядами, мокрые, и под каждой капало. Кашляли во всех рядах, сухо и мокро, кто в кулак, кто в одеяло. Я шёл между койками и слушал.

У третьей от трапа койки меня взяли за руку.

— Вашбродь, — прохрипел Наумшин. — Это не кашель. У меня в горле… плёнка. Я дышать не могу.

Наумшина