Читать книгу - "Когда осядет пыль. Чему меня научила работа на месте катастроф - Роберт А. Дженсен"

рекомендовал представителям власти объединиться на региональном уровне. Разумнее было бы перевезти тела в центральный пункт хранения, чем иметь десятки мелких, одни из которых могли пустовать, а другие – стоять переполненными. Как и в Новом Орлеане после урагана «Катрина», некоторые начальники сильно завышали прогнозы количества жертв и требовали площади, рассчитанные на 10 и более тысяч тел, но я советовал им начинать с нескольких сотен тел и наращивать пропускную способность по мере необходимости.

Говорить обо всех долгосрочных эффектах пандемии слишком рано, но две вещи уже очевидны. Психологическое воздействие того периода будет ощущаться долгие годы наряду с последствиями перерыва в учебном процессе у целого поколения школьников. С трудом будут изживаться и последствия невозможности проститься с близкими: те умирали в больницах, находившихся на строгом карантине. Для некоторых местом последней встречи с близким человеком был экран мобильного телефона. После этого находившимся на двухнедельной самоизоляции родственникам больного оставалось только дожидаться известий о его состоянии. Последним ударом для многих становилось то, что из‑за риска заражения отменялись или сильно ограничивались похоронные церемонии. Скорбящих внезапно лишили всех ритуалов, призванных проложить им путь к новой реальности. Им оставалось лишь возмущаться, испытывать чувство вины, предаваться унынию и винить самих себя.

Этой пандемии дышит в затылок вал психических расстройств.

21. К каким выводам я пришел

Картины, хранящиеся в моем сознании, дополняют документальные свидетельства и осязаемые напоминания, вроде колючки, остающейся в моей правой ладони со времен командировки в Перу. Порой, прежде чем сдать материалы в архив или отправить в корзину, я заново просматриваю их. Недавно я наткнулся на контрольные отпечатки старых фотографий. На первых трех была запечатлена моя дочка на вечеринке в честь Дня благодарения. Милая улыбчивая девчушка лет четырех.

А на следующих фото был искалеченный и распухший труп женщины. Она погибла в 1996 году в авиакатастрофе в Хорватии вместе с министром торговли США Роном Брауном. При слабой видимости и в сильный дождь военно‑транспортный самолет американских ВВС врезался в гору при заходе на посадку в аэропорту Дубровника. Последствия этой авиакатастрофы я фотографировал камерой, привезенной из дома. Мне стало жаль лаборанта, проявлявшего пленку: резкий контраст между этими образами наверняка потряс его.

Эти кадры служат суровым напоминанием о соседстве жизни и смерти, равно как и о непринужденности, с которой они пересекаются на моем жизненном пути. «Ничто не вечно под луной[54]», – говорится в часослове.

У меня не выходят из головы строки из письма солдата Гражданской войны: «Мама, пусть ты никогда не увидишь того, что вижу я». Но дело не только в зрительной памяти. Вызвать яркие ассоциации с прошлым может что угодно. Я слышу звук отбойного молотка и на долю секунды возвращаюсь к руинам здания Марра в Оклахома-Сити. Запах авиационного керосина на летном поле переносит меня к любому из множества мест крушений самолетов, на которых я работал. Большой грузовик напоминает мне о машине, взорванной у здания ООН в Багдаде. Продолжать можно бесконечно.

С такими воспоминаниями связаны даже поездки в отпуск. В 2019 году я снова отправился в Дубровник, чтобы походить под парусом и понырять с аквалангом. Разумеется, город очень изменился по сравнению с 1996 годом, но по прилете я мысленно вернулся к дням после катастрофы военно‑транспортного самолета СТ-43. Стоило мне закрыть глаза, и я оказывался там.

Моя нормальная жизнь наверняка сильно отличается от нормальной жизни большинства людей. Заселяясь в гостиничный номер, я всегда мысленно отмечаю расстояние до ближайшей лестницы. Во время пожара люди пробегают мимо самых удобных выходов, потому что инстинктивно ищут тот путь, которым пришли, и обычно это бывает лифт, который при пожаре не работает. В кинотеатре или концертном зале я не могу удержаться, чтобы не оценить окружающих на предмет каких‑то подозрительных признаков. Я не параноик и не боюсь, что случится что‑то ужасное. Просто это стало привычкой, как тщательное мытье рук во время пандемии COVID-19. Как принято сейчас выражаться, это новая нормальность. Правда, для меня это стало нормой уже много лет назад.

В моей жизни есть еще и парадокс. Как правило, люди не любят говорить о смерти. В большинстве своем им даже не хочется об этом думать. Но когда на какой‑нибудь вечеринке меня спрашивают о роде моих занятий, эта тема оказывается в центре всеобщего внимания. Меня это не слишком радует. Я не хочу говорить о том, чем и так занимался весь рабочий день. Как я уже отмечал, постоянное соприкосновение со смертью научило меня по‑настоящему ценить все радости повседневной жизни. Но я понимаю, почему людям интересно: нам нужно говорить о смерти. Без одержимости и болезненного любопытства, а время от времени – и совершенно сознательно, ведь это произойдет с каждым из нас.

Дело в том, что мертвые обладают невероятной властью над нами. Все мы умрем, и свыкнуться с этим трудно. Понеся внезапную утрату, мы стремимся как‑то заполнить возникшую пустоту, заместить ушедшего человека до тех пор, пока не придет смирение перед новой страшной реальностью. Когда люди гибнут массово, эта потребность становится серьезной общественной проблемой, способной потрясти основы человеческого бытия.

Американский психолог Полин Босс утверждает, что примирения с утратой не бывает. Действительно, я не прибегаю к этому термину. Босс подробно описывает то, что называет неоднозначной утратой: человек, внезапно погибший в авиакатастрофе или, скажем, при стихийном бедствии, физически отсутствует, но эмоционально по‑прежнему с нами. Перестать любить его в одночасье просто невозможно. Есть и другая распространенная сторона этого явления: деменция и болезнь Альцгеймера делают человека ментально отсутствующим при сохранении его физического присутствия. Осознать такую потерю бывает трудно, особенно в современном мире, требующем мгновенного решения проблем и настойчиво предлагающем пережить и двигаться дальше. Босс, начинавшая с исследований семей американских военных, пропавших без вести во время вьетнамской войны, а впоследствии работавшая с родственниками жертв цунами и терактов, утверждает, что в случае неожиданной смерти быстрых решений не существует, а неоднозначная утрата является самой тяжелой разновидностью горя. Долгие периоды тоски становятся нормой, она пульсирует в человеке годами и со временем может затихнуть, но не исчезнуть совсем. В отсутствие тела, которое можно оплакать, важнейшее значение приобретают памятники, ритуалы и личные вещи покойного. Они становятся осязаемыми способами справиться с чувством утраты, своего рода спасательным кругом в бурном море эмоций.

Наше отношение к мертвым является отражением отношения к живым. Если относиться к ним и их вещам как к мусору, место которому – на свалке, то как быть с пониманием неизбежности своей собственной