Читать книгу - "Время неблагих. Книга третья - Максим Андреевич Далин"

оставалось, как сесть около Глейзы. Он покраснел, как вишня, смутился чуть не до слёз и смотрел куда-то вниз, а Глейза таки сделала то, что хотела: обняла его за плечи.

— Капитан Дэймен, — сказала она, — вы в нашей команде, привыкайте.

Он на меня взглянул, как утопающий на берег, а я сказал:

— Ну слушай, мы не кусаемся, честное слово! Это же боевое товарищество, всё в порядке же… Да, Эдна?

— Впервые в жизни жалею, что я не некромант, — сказала Эдна. — Но Отец вас всех не оставит, вот увидите… А что, вы решили не петь больше?

И всё, у нас снова случился домашний концерт. Проводник выдержал у себя в купе только одну песню — но он же тоже человек, он тоже пришёл, а мы подвинулись, чтобы он сел на койку.

Наверное, августейшие бы сходу подключились, но у Рошера были совсем другие песни на слуху. Он пел то, что в корпусе пели, видимо, и то, что пели его армейские друзья. Радиоточки такого точно не передавали: это были очень печальные песни про войну, на которой юному офицеру полагается умереть первым, про нежных дев, которые будут целовать гражданских, пока мы тут под свинцовым штормом, про то, как дикие травы прорастут насквозь простреленное сердце, которое так тебя любило — и всякое в таком духе.

Рошер пел очень вдохновенно и прочувствованно. Лэрик ткнулся носом мне в плечо и делал вид, что всхлипывает, но тихонько ржал. Ему нестерпимо хотелось наговорить Рошеру колкостей — но перелесцы совсем серьёзно слушали, а Дэймен подпевал без звука, одними губами, и ехидничать было бы просто жестоко. Тем более что Глейза тоже прониклась, смотрела на Рошера сияющими глазами, полными слёз — и перебить ей настроение Лэрик не мог в принципе. А Рошер пел про то, как добрые обыватели будут сидеть в пивной и пить за наше здоровье, пока нас будут убивать за их покой — и вдруг оказалось, что светловолосый лешак Хоурт знает слова, и у них сложился вполне дуэт, хоть у лешака голос был и послабее. А потом Хоурт ещё сказал, что есть отличная песня про бронебыков, и Рошер ему подобрал, и перелесцы, все, включая Эдну и Дэймена, который увлёкся и даже чуть-чуть увеличил громкость, пели про лес, который прикрывает братьев от чёрного зла — а к середине включились Лэрик и Глейза.

Хорошая песня впрямь. Я бы тоже подпевал, но боялся, что всё им испорчу, поэтому — только чуть-чуть, почти про себя, как Дэймен. Он заметил, улыбнулся и подмигнул мне.

Ну да, всё это пение и музыка — не наше некромантское дело.

Удивительно, какое у нас сложилось взаимопонимание на почве этих песен. В купе стало тепло, мне уже казалось, что тусклая лампочка над столом светит ярче — а всё потому, что августейшие отогрелись и засветились. Эдна вспомнила, как высочества пели «Между нами стена» на базе — и они снова спели, уже под гитару.

Проводник — мы узнали, что его зовут Вэгс — сходил в кухню, нам ещё кавойе сварили, всем. Мы засиделись допоздна, лешаки рассказывали уморительные байки про собак, смешили Глейзу — и нас всех очень сильно отпустило. Нервы разжались.

Наши гости разошлись только когда Хоурт заметил, что Лэрик проглотил зевок, а Эдна сказала, что не годится мешать ребятам спать — они из боя в бой. Провожали мы их уже как друзей. Эдна, прощаясь, поцеловала Глейзу в щёку, а Дэймен, уходя, улыбался — и я Даром ощутил, как сильно его отпустило.

Не только наш общий мандраж перед боем. Что-то глубже отпустило.

Получился хороший вечерок.

А спать в этот раз мы уже устроились настолько удобно, насколько позволяли безобразно узкие койки. Нам с Лэриком, наверное, надо было бы подняться наверх, но мы оба тогда почувствовали бы себя… чересчур раскрыто, что ли. Слишком надёжно было спать под прикрытием благодати, как за щитом — а Лэрик, кажется, ровно так же воспринимал Дар.

И я ему ещё сказал:

— А ты не знаешь, среди твоих потенциальных принцесс случайно нет девушки с Даром?

Лэрик вздохнул.

— Ну да. Ты от Ильсоры получишь благодати — хоть залейся, а я… скажем так, мне это не светит вообще. Какой у них там Дар…

— А у междугорской? Ты сам говорил: она родственница королевы Виллемины…

Лэрик снова вздохнул.

— Ладно. Это всё… потом. Сначала дожить надо. Пока меня защищаешь ты, а там поглядим… девица с Даром — это здорово по идее… но ведь их почти не бывает. И… как Ричард говорит, не дай Господь стать её врагом.

— А здорово было бы поладить с некроманткой, да? — сказал я. — Чтобы как леди Карла?

— Ага, мечты-мечты, — хмыкнул Лэрик и снова зевнул. — О дивном будущем.

Сложно спорить. Потому что надо бы выжить для начала.

Ричард, видимо, решил, что нам нужно нормально поспать… а может, сильно занят был. Но в эту ночь он не пришёл. И мы проспали до удивления спокойно и до удивления долго.

Впрочем, «мы» — это мы с Лэриком и Глейза. Потому что Рошер учудил ещё разок.

Я сквозь полусон как-то почувствовал, что поезд остановился и некоторое время стоял, но по-настоящему проснулся, когда закричал паровоз и вагоны дёрнулись с места. И в этот самый момент дверь купе отшвырнули с грохотом.

— Да бездна! — вскинулся Лэрик.

Зато Глейза рассмеялась и захлопала в ладоши — и вся предутренняя серая муть в купе развеялась тут же.

— Гвардейцы гуляют! — торжественно сообщил Рошер, входя, а за ним вошёл и Дэймен.

С совершенно незнакомой и необычной улыбочкой. Немного даже хулиганской.

Они оба были мокрые, потому что снаружи снова дождь шёл — и притащили целую кучу всякой всячины. Рошер торжественно грохнул на стол большую бутыль, заткнутую бумажной пробкой — и августейшие ахнули дуэтом:

— Молоко⁈

— Хе, это сливки, мессиры и леди! — сообщил Рошер и положил рядом с бутылью свёрток из серой обёрточной бумаги. — Но это не главное. Перелесский козий сыр, а⁈ Мы с Дэйменом его пробовали: тот, что в нашей столице продаётся — жалкое и бледное подобие!

— И яблоки! — добавил сияющий Дэймен, водружая на стол корзину. — Яблоки нам подарили. Хозяйки говорят, урожайный год на яблоки, ничего они не стоят. И мёд!

Мокрые яблоки, золотые в красную полосочку, светились и мерцали, как на картинах старинных златолесских мастеров. А мёд тоже, почему-то, был завёрнут в бумагу, как сыр. Этого я не понял.

— А остальное не подарили, значит? — спросил я и сел. — Рошер, признавайся,