Читать книгу - "Женщины, государство и революция - Венди З. Голдман"

он широко обсуждался в прессе и местных организациях. Крестьяне, рабочие, юристы, партийные организаторы, социологи, женщины и молодежь собирались в городах и деревнях, на заводах, в школах и на шести тысячах сельских собраний, чтобы обсудить сам смысл и цель брака. По словам Курского, «доклады, диспуты и статьи о брачном и семейном праве стали повсеместным явлением»[587]. Крестьяне и женщины смело рассказывали о собственном опыте; ехидные шутки и подначки на тему секса соперничали с научной юридической полемикой о смысле брака. Дискуссия была открытой и откровенной, не отличаясь идеологической приверженностью. Участники дебатов не считали себя членами самосозданных групп, отстаивающих четко очерченные позиции. Хотя наркоматы юстиции, земледелия и внутренних дел, а также Совнарком имели свое мнение по отдельным положениям Кодекса, нередко члены одного и того же наркомата отстаивали противоположные позиции в соответствии с собственными личными взглядами.

Наибольшие споры вызвало предложение проекта Кодекса предоставить людям, живущим вместе в фактическом союзе, такие же юридические права, как и тем, кто состоит в зарегистрированном браке. Некоторые радостно приветствовали брак де-факто как веяние социалистического будущего, как многообещающее предвестие новой эры, когда исчезнут формальности в договорах и люди будут создавать социальные связи, свободные от ограничений бедности и «буржуазного лицемерия». Яков Бранденбургский, многолетний член партии, декан юридического факультета Московского университета и активный сторонник нового кодекса, выразил это мнение на собрании Женотдела в феврале 1926 года. Он с гордостью заявил собравшимся организаторам, что «многочисленные случаи фактических браков свидетельствуют о новой, революционной форме жизни в городах и в деревне. Эти отношения, развивающиеся в сердцах трудящихся масс, теперь нашли тщательное и своевременное отражение в законе». Бранденбургский оптимистично предсказывал: «Мы должны знать, куда мы идем, а мы идем к браку без регистрации – это факт»[588].

Другие же утверждали, что брак де-факто – это признак не социалистического будущего, а, скорее, хаоса, разрухи и неустроенности общества, разрушенного войной. Иван Степанов, член партии и редактор «Известий» и «Ленинградской правды», описывал советскую социальную жизнь в горьких выражениях: «Мы… надеялись, что скоро пойдем дальше в создании учреждений, при которых только и возможно гармоническое, красивое, человеческое, коммунистическое развитие новых форм брака. А что происходит теперь? <..> женщина остается прикованной к разрушенному семейному очагу. <..> Мужчина может весело посвистывая уйти от него, оставив женщину и ребят»[589]. Авторы проекта надеялись составить положение, которое удовлетворило бы как либертарианских критиков брака, так и защитников интересов женщин, но вместо этого признание фактического брака вызвало бурный поток мнений о неустоявшемся положении женщин, брака и семьи после почти десятилетия советской власти[590].

Политика левых и правых

В течение всего года, когда обсуждался Кодекс, лидеры партии вели ожесточенную борьбу за власть. Триумвират Сталина, Зиновьева и Каменева к январю 1925 года успешно подавил Троцкого и левую оппозицию, но с уходом Троцкого единство триумвирата распалось. Раскол между Зиновьевым и Каменевым с одной стороны и Сталиным – с другой[591] оживил споры о политике в отношении сельского хозяйства и индустриализации. Сталин, Бухарин и большинство партии отстаивали продолжение НЭПа, выступая за бо́льшие уступки крестьянству и постепенное развитие промышленности на основе расширяющегося крестьянского рынка. Левые, все больше критикуя политику, способствующую развитию мелкого капитализма в деревне, выступали за ускорение темпов индустриализации на основе увеличения добычи и присвоения крестьянских излишков. Дебаты усиливались в течение всего года, пока Зиновьев и Каменев примирялись с Троцким, чтобы создать новую, объединенную оппозицию.

Несмотря на то, что подавляющее большинство делегатов сессий ВЦИК 1925 и 1926 годов были членами партии, дебаты по проекту Кодекса не определялись борьбой за власть в высших эшелонах партии. Ни левая оппозиция, ни большинство партии не занимали определенной позиции по новому кодексу. Тем не менее в дискуссиях о влиянии Семейного кодекса на крестьянство то и дело возникали ссылки на дебаты о сельском хозяйстве. Некоторые противники проекта, утверждая, что частые разводы, алименты и браки де-факто экономически вредны для двора, ссылались на идеи Бухарина и идеологию НЭПа в своей критике семейной политики.

Калинин, например, известный своей «промужицкой» позицией в аграрной политике, высказал мнение, что Кодекс – «проект довольно смелый»[592]. Старый большевик, член Президиума Центральной контрольной комиссии, заместитель наркома Рабоче-крестьянской инспекции Алексей Семенович Киселев также выступил против проекта, заявив, что в нем не учтены нужды крестьянства. Прекрасно выражая подход Бухарина к индустриализации, Киселев объяснил, что крестьянство является необходимой основой для развития социалистической экономики: «…если мы не создадим прочных основ семьи, не создадим прочных отношений в смысле взаимоотношений членов семьи и раздела имущества, то мы <..> ослабим и расшатаем ту экономическую базу, на которой строятся индустриализация нашей страны и рост нашего хозяйства». Киселев утверждал, что двор имеет решающее значение для экономического развития, и, хотя «мы не будем, конечно, плестись в хвосте у крестьянства, но все же мы должны учитывать его быт, его хозяйство»[593].

Шахназаров, правовед и член Общества изучения советского права, отметил, что государство не может позволить себе игнорировать интересы среднего крестьянства «и производить с ним опыты». «В 1918 году <..> винтовка была первым орудием революции», – сказал он, имея в виду политику принудительной реквизиции зерна во время гражданской войны. «В условиях же сегодняшнего дня <..> мы строим хозяйство путем смычки с крестьянством». Он выступал против проекта, полагая, что его имущественные положения приведут к ослаблению и в конечном счете к разорению крестьянского хозяйства[594].

Сторонники Кодекса, выражая мнение левых о мелкобуржуазных тенденциях крестьянства, возражали, что семейное законодательство не должно отражать интересы самого отсталого слоя советского общества. Ларин, критиковавший аграрную политику партии за благорасположение к кулачеству (зажиточному крестьянству)[595], утверждал, что предложение Калинина расширить дискуссию «под лозунгом „Лицом к деревне“» было попыткой изменить Кодекс «в соответствии с тем, что устраивает кулака»[596]. Николай Крыленко, старший заместитель прокурора и убежденный сторонник проекта, настаивал на том, что цель семейного законодательства состоит не в укреплении крестьянского хозяйства. Государственная политика должна определяться потребностями «ведущего класса» населения – рабочего класса. Хотя крестьяне составляли большинство населения, а двор был центральной хозяйственной единицей, «из этого никак не следует, что мы должны обеспечить правовую норму, соответствующую интересам многих миллионов крестьян». Потворство крестьянству вело бы общество только назад, прочь от социализма. Крыленко презрительно пародирует крестьянский взгляд на брак как на «трудовой союз мужчины и женщины, заключенный для свободного взаимного обеспечения крестьянского хозяйства на основе определенного разделения труда и для удовлетворения половых интересов самого