Читать книгу - "Господин Черчилль в Белом доме. Нерассказанная история премьер-министра и двух президентов - Роберт Шмуль"

слова Рузвельта, соглашался с ним, спорил, вновь заново проживал дни их дружбы. В какой-то момент Черчилль сказал, что думает о поездке в Вашингтон на похороны и спросил Томпсона, поедет ли он с ним.

Под влиянием своего импульсивного порыва отправиться на похороны Черчилль сообщил об этом британскому послу в Вашингтоне лорду Галифаксу. Как писал в своем дневнике Галифакс, премьер-министр рассказал ему о своем намерении, «и я поделился с ним немедленно возникшими у меня этот счет размышлениями: (1) эффект от его присутствия здесь будет колоссальный, но (2) не окажется ли этот шаг чрезмерным, учитывая сопряженные с ним риски». Наконец «посреди ночи» (по вашингтонскому времени) посла известили, что Черчилль все же решил не ехать. На следующий день, однако, Галифакс сообщил в Лондон, что только что приведенный к президентской присяге Гарри Труман «очень ценил бы возможность побеседовать с Уинстоном, если бы тот приехал». Эти слова вновь заставили Черчилля задуматься о поездке в Вашингтон, и, по словам Кадогана, после взвешивания всех за и против премьер-министр сказал, что «примет окончательное решение на аэродроме. Вылет назначаем на 8:30!»

В конечном счете, после целого дня мучительных раздумий и уже распорядившись подготовить к вылету самолет, Черчилль все же решил остаться в Британии. Отправленные в пятницу соболезнования миссис Рузвельт: «Я потерял очень дорогую и невероятно ценимую мною дружбу, дружбу, выкованную в огне» – и Гопкинсу: «Я всегда испытывал самую искреннюю привязанность к Франклину» – стали главным выражением его сочувствия. В мемуарах Черчилль признает: «…давление критичного и трудного момента не позволило мне покинуть страну, и я уступил пожеланиям друзей». Новому президенту премьер-министр отправил телеграмму с сожалением о невозможности приехать, и Соединенное Королевство на похоронах представлял министр иностранных дел Энтони Иден.

Даже сегодня колебания Черчилля – ехать, не ехать – кажутся интригующими, если не сказать необъяснимыми. Он видел ухудшающееся состояние Рузвельта на встречах с ним в 1944-м и в начале 1945 года. После того как у премьер-министра и президента было (по подсчетам Черчилля) «сто двадцать дней тесного личного контакта» и обменялись «свыше тысячи семьюстами посланиями», отсутствие Черчилля на похоронах ставит множество неразрешимых вопросов. Почему он столь мучительно не мог целый день принять решение? Быть может, он считал, что упомянутая Галифаксом опасность слишком велика – Люфтваффе будет наготове и постарается атаковать направляющийся в Вашингтон самолет. На заключительном этапе войны трансатлантический перелет мог показаться слишком рискованным для эффективного завершения боевых действий и послевоенного планирования. По сравнению с начальным периодом войны личные связи ослабли. Можно ли предположить, что значительно выросшая военная мощь Америки изменила расклад сил между союзниками, в результате чего роль Черчилля в принятии решений снизилась?

Как бы то ни было, но Черчилль, никогда не отказывавшийся от каких бы то ни было поездок, несмотря на все сопряженные с ними риски, решил этот трансатлантический перелет не совершать. Он отложил намеченное на 13 апреля заседание Палаты общин и с памятной речью выступил в парламенте 17 апреля, через два дня после похорон Рузвельта. Один из фрагментов этой речи отражает человеческое измерение, с которым Черчилль оценивал многие дни, проведенные с Рузвельтом в Белом доме и в других местах. «Физические недуги тяжелым бременем ложились на президента, – сказал он. – Просто чудо, что он нес на себе это бремя все эти бурные и тяжелые годы. Ни один из десятков миллионов, пораженных такими болезнями, не смог бы решиться погрузиться в жизнь такого физического и умственного напряжения и таких тяжелых, непрекращающихся политических конфликтов. Ни один из десятков миллионов не осмелился бы пытаться, и ни один из целого поколения не смог бы успешно стать бесспорным хозяином положения на мировой арене». В завершение своей траурной речи, назвав Соединенные Штаты «великой республикой», он сказал: «Нам остается только сказать, что в лице Франклина Рузвельта мы потеряли величайшего американского друга, величайшего борца за свободу, всю свою жизнь даровавшего помощь и надежду от нового мира старому».

Дипломат и историк Гарольд Никольсон, в течение десяти лет – с 1935 по 1945 год – состоявший членом парламента и хорошо знавший Черчилля, заметил в письме своему сыну Найджелу, что «говоря о Рузвельте, Черчилль проявил себя не самым лучшим образом». Мнение о том, что в траурной речи, пусть местами и трогательной, не было характерного черчиллевского величия, разделяли и другие. Джон Колвилл записал в дневнике, что видел, как премьер-министр лихорадочно составлял текст своего выступления непосредственно перед выходом на трибуну, и результат, по его словам, получился «приличным, но уступающим его лучшим речам». До сих пор остается загадкой, почему речь памяти великого политика оказалась всего лишь «приличной». Быть может, пламя того, что казалось нерушимой дружбой померкло, что и помешало Черчиллю в полной мере проявить свое красноречие?

За десять дней до того, как 26 октября 1951 года Черчилль вернулся на Даунинг-стрит на свой второй премьерский срок – в результате выигранных Консервативной партией всеобщих выборов, – его спросили, что он считает «самой крупной ошибкой времен войны». Лорд Моран записал ответ Черчилля: «То, что я не поехал знакомиться с Труманом после смерти Рузвельта». И после долгой паузы он добавил: «Это была не моя вина. Я хотел ехать, но меня остановил Энтони [Иден]. Он телеграфировал из Вашингтона со словами, что меня не хотят там видеть». То, что Черчилль назвал «ошибкой» лишь невозможность установить рабочие отношения с преемником Рузвельта – премьер-министр смог познакомиться с Труманом только на Потсдамской конференции под Берлином в начале июля, – кажется в каком-то смысле странным. Неспособность лично воздать последние почести человеку, помогавшему Британии в самые темные времена и служившему ему гостеприимным хозяином в течение многих дней между 1941 и 1944 годами, даже не упоминалась, а вина за неприезд была возложена на министра иностранных дел. Никогда не страдавший отсутствием уверенности в себе или способности брать на себя ответственные решения, премьер-министр конечно же мог настоять на своем и поехать на похороны, если бы действительно этого хотел.

Черчилль вернулся к своему решению не ехать в Вашингтон в вышедшей еще через два года книге «Триумф и трагедия». Он вновь выразил сожаление, что не смог познакомиться с новым президентом, но высказал критику в адрес Рузвельта за то, что Труман не был подключен к работе администрации по завершении войны и подготовке мира в первые месяцы пребывания вице-президента на новом посту. «Мне казалось совершенно невероятным, – заметил Черчилль, – что Рузвельт не стал в полной мере знакомить своего заместителя и потенциального преемника со всем комплексом проблем и не подключал его к процессу принятия решений. Это создало немалые трудности в наших