Читать книгу - "Господин Черчилль в Белом доме. Нерассказанная история премьер-министра и двух президентов - Роберт Шмуль"

Нобелевской премии по литературе за (как гласила официальная формулировка Нобелевского комитета) «мастерство исторических и биографических описаний, а также блестящее ораторское искусство в защите высших человеческих ценностей». В конце десятой главы книги «Триумф и трагедия» Черчилль уделяет три абзаца (два из них всего по тридцать два слова каждый) проведенному в тот раз в Гайд-парке времени. В первом из них он пишет: «Утром 17 сентября я уехал из Квебека с женой и дочерью Мэри, чтобы нанести прощальный визит президенту в Гайд-парке». На самом деле Мэри тогда, в отличие от поездки, что была годом ранее, с родителями не было. В составе британского Женского вспомогательного территориального корпуса она в те дни выполняла свои воинские обязанности на артиллерийской батарее в другом Гайд-парке, в центре Лондона. В 1944 году ее участие в трансатлантическом путешествии ограничивалось встречей родителей по их возвращении на лондонском вокзале Юстон, о чем она писала в двух своих книгах. В ее мемуары «История дочери» даже включена фотография с подписью «Встречаю родителей на вокзале Юстон по их возвращении из Квебека, сентябрь 1944 г.».

После этой неточности следующий абзац в «Трагедии и триумфе» практически слово в слово повторяет то, что Черчилль писал в пятой главе книги «Замыкая кольцо» о Гопкинсе и изменившихся летом 1943 года отношениях с Рузвельтом. Был ли Гопкинс в Гайд-парке и в 1943-м, и в 1944 году? В соответствии с американскими правительственными документами, книгой Джона Мартина «Даунинг-стрит: годы и войны» и книгой Дэвида Ролла «Гопкинс и его влияние» (The Hopkins Touch), был. Литературный же ассистент Черчилля Уильям Дикин, историк из Оксфордского университета, занимавшийся сбором и редактурой текстов и документов при подготовке его военных мемуаров, подтверждений присутствия Гопкинса в Гайд-парке в 1943 году не нашел, поэтому вышеупомянутый абзац был исключен из британского издания книги «Замыкая кольцо», вышедшего через девять лет после американского. Американские читатели узнали о менее значительной роли Гопкинса из двух отдельных томов военных мемуаров Черчилля.

Как это не раз случалось со многими соратниками Рузвельта, Гопкинс от него отдалился, и к 1944 году бывший министр торговли, ставший главным внешнеполитическим советником президента, потерял практически все свое влияние. В преддверии выборов Рузвельт хотел свести к минимуму поводы для критики его администрации и его самого. За годы войны Гопкинс превратился в козла отпущения для республиканцев и некоторой части враждебно настроенной к Рузвельту прессы. Кроме того, переселившись из Белого дома, «Гарри Хоп» не мог больше мгновенно являться к президенту в любое время суток по первому же зову.

Годы спустя, во время написания своей «истории», Черчилль просто перепутал годы – то, что, как ему казалось, происходило в 1943 году, на самом деле относилось к 1944-му. Если Черчилль уделил внимание неловкостям во время обеда, его многолетний адъютант Чарльз Томпсон обратил внимание на неловкости за ужином в Гайд-парке в 1944 году. В присутствии Гопкинса обычно невозмутимый Рузвельт у себя дома чувствовал себя не в своей тарелке. Между Черчиллем и Гопкинсом дружеские отношения сохранились, но разрыв между Рузвельтом и Гопкинсом был для всех очевиден. Как вспоминал Томпсон, «президент и Гопкинс были будто из разных миров, и натужное веселье являлось всего лишь фасадом. Все это выглядело довольно гнетуще и было резким контрастом по сравнению со счастливыми прошлыми временами».

Более красноречивое описание происходившего в Гайд-парке после Квебекской конференции можно найти в дневнике, который Клементина Черчилль вела и отправляла своим детям. 18 сентября она написала, что на станции их встречали Рузвельт, Элеонора и их дочь Анна. Анна, в то время замужем за журналистом, издателем и офицером американской армии Джоном Ботиггером, произвела на миссис Черчилль крайне благоприятное впечатление: «Из того, что мне довелось наблюдать, она – самая приятная из всего обширного клана Рузвельтов». Супруга премьер-министра не стеснялась в выражениях, описывая гостей Гайд-парка, в том числе адмирала Леги и «Виндзора», но особое внимание она уделила Гопкинсу: «Появился также и Гарри Гопкинс и оставался с нами до утра. Но, казалось, что он теперь решительно отодвинут от дел. Видеть это мне было печально и неловко. Не могу отделаться от мысли, что для англо-американских отношений это плохо».

Самая интересная часть ее записей касается Рузвельта, и при переходе к ней мемуаристка переключается на местоимение множественного числа «мы», создавая таким образом впечатление, что муж и жена обсуждают проблемы власти и политики между собой. «Нам, – пишет она, – стало интересно, не занял ли Леги место Гопкинса в качестве правой руки президента». «Нужно надеяться, что именно так, – отмечает она. – Потому что президент, при всем его гении, не работает, да и не может (отчасти из-за состояния его здоровья, отчасти из-за склада его характера) работать круглые сутки, в отличие от твоего отца. Не думаю, что он сосредотачивается на войне более четырех часов в день, что явно недостаточно для верховного главнокомандующего».

Сделанные Клементиной Черчилль в результате непосредственного наблюдения оценки ограниченных возможностей президента совпадают с медицинскими документами из президентской библиотеки Рузвельта. Проведенное в мае 1944 года обследование выявило тревожно высокое кровяное давление (196/112), и ему было предписано – за месяц до «Дня Д» – работать не более четырех часов в день, и по мере возможности всячески избегать любого «волнения». 18 сентября, в тот же день, когда миссис Черчилль сделала свои записи, Дейзи Сакли признавала: «Рузвельт беспокоит меня. Он сильно устает, а возможности отдыхать у него нет». Состояние здоровья президента было заметно не только людям из его ближайшего окружения, вопросы о нем стали проникать в речи политиков и журналистские комментарии. В попытке приглушить эти разговоры Элеонора Рузвельт посвятила 25 сентября свою колонку «Мой день» разоблачению «сплетен» оппонентов президента: «Теперь, когда он съездил в Квебек и вернулся оттуда, надеюсь, всем стало ясно, что те, кто распространяет подобные слухи, думают на самом деле вовсе не о здоровье президента».

Колонку, вышедшую в свет 19 сентября, миссис Рузвельт начала словами: «Вчера мы обедали на воздухе. Пикники здесь у нас довольно простые, есть гриль и все остальное под рукой». Учитывая военное время и вызванную предвыборной кампанией секретность, о британских гостях в Гайд-парке она ни словом не обмолвилась. И хотя тон колонки казался бодрым и жизнерадостным, настроение самой Первой леди в тот день было далеко не веселым. В письме, отправленном в тот же день (18 сентября), уже закончив работу над колонкой, она жалуется своему другу Джозефу Лэшу, что чувствует себя «знаменитой домохозяйкой», и в конце концов срывается: «Есть дни, когда гнев на тиранию людей и вещей вырастает во мне до такой степени, что, не будь я человеком воспитанным и дисциплинированным, завыла бы, как