Читать книгу - "Господин Черчилль в Белом доме. Нерассказанная история премьер-министра и двух президентов - Роберт Шмуль"

Кроме подготовки заявления о совместной англо-американской позиции по проблеме послевоенной Италии премьер-министр и президент должны были в Гайд-парке уделить внимание и сверхсекретной работе по созданию атомной бомбы. По словам Леги, обсуждался вопрос, должна ли Британия получать «всю информацию… о производстве и использовании атомной энергии в военных целях». Попытаются ли Соединенные Штаты контролировать новое оружие, охранять его от других стран, способных разработать смертоносную технологию?

Как это было характерно для Рузвельта, его подход заключался в сочетании открытости и закрытости. Искусный политик, он пытался балансировать между необходимостью предложить что-то, но скрыть самый ценный актив. Леги заметил, что президент не хотел делиться военными секретами, но, учитывая, что британцы помогали с экспериментами на раннем этапе, они могли получить доступ к некоторым результатам и методам их применения. Рузвельт предвидел возможности разработки атомной энергии «для успешного использования в промышленных и научных целях». «Доктор Победы в войне»[9] понимал, что новая технология изменит мир не только в военном, но и в гораздо более широком смысле.

В своих воспоминаниях об этом визите в Гайд-парк Черчилль никоим образом не упоминает разговоры о ядерных исследованиях – возможно, потому, что достичь согласия о том, что именно получит Британия, ему с Рузвельтом не удалось. Однако в формальном меморандуме о «Трубном сплаве» – кодовое наименование атомного проекта – есть поразительная фраза: «Весь проект должен оставаться в высшей степени секретным; но, когда “бомба” будет наконец готова, она, после серьезного рассмотрения этого вопроса, может быть использована против японцев, которые будут предупреждены, что бомбардировка этим оружием будет продолжаться до тех пор, пока они не капитулируют». Соединенные Штаты, как известно, осуществили в 1945 году атомную бомбардировку двух японских городов – Хиросимы и Нагасаки. Британия же свою первую атомную бомбу взорвала только в 1952 году, по прошествии почти года с момента начала второго премьерского срока Черчилля. Советский Союз вслед за Соединенными Штатами стал ядерной державой в 1949 году.

Когда Черчилль и Рузвельт разговаривали наедине, без советников, их договоренности или даже их намерения могли стать поводом серьезной озабоченности, а то и гнева со стороны их сотрудников и советников-специалистов. Александер Кадоган, долгие годы занимавший пост заместителя министра иностранных дел, принимал участие во встрече в Гайд-парке в 1944 году, а также представлял Британию на конференции в Думбартон-Оксе, проходившей в то же время, что и Квебекская конференция. Переговоры в Думбартон-Оксе, старинном особняке в пригороде Вашингтона Джорджтауне, заложили основу учрежденной через год Организации Объединенных Наций. Кадогана вызвали оттуда в Квебек, и по возвращении в Вашингтон он выяснил, что не видел телеграмму от Черчилля, требовавшую от министерства иностранных дел ответа. В дневниковой записи от 20 сентября, в день, когда Черчилль и его сопровождающие отплывали в Британию, дипломат совершенно недипломатическим языком выразил недовольство тем, как ведутся международные дела самого высокого уровня. Он не получил телеграмму, а когда ему предоставили ее копию, он язвительно охарактеризовал ее как «послание от ПМ [премьер-министра] Э [Энтони Идену], в котором (по всей видимости, неверно) сообщалось, что ему сказал президент (видимо, тоже неверно) о будущей работе. Что за метод ведения дел!»

Кадоган в своем недовольстве был не одинок. В день прибытия Черчилля в Канаду на Квебекскую конференцию Алан Брук, несколькими месяцами ранее получивший воинское звание фельдмаршала, изложил свою оценку премьер-министра, под началом которого он работал с первых дней войны: «Деталей он не знает, в голове у него лишь половина реальной картины, говорит абсурдные вещи, и у меня кровь закипает, когда я слушаю его чепуху». Но в итоге он приходит к парадоксальному, но, с его точки зрения, вполне обоснованному заключению: «Никогда в жизни я не относился к одному и тому же человеку с равной степенью презрения и восхищения. Никогда столь противоположные крайности не сочетались в одном человеке». Как говорят, в глазах слуги никто не может оставаться героем, но в разгар войны даже товарищи по оружию могут быть в своей критике придирчиво суровы.

Как и Брук, генерал Гастингс Исмей, главный военный советник премьер-министра в годы войны, был настолько раздражен и выведен из себя поведением Черчилля во время Квебекской конференции, что подал прошение об отставке. Отставка Исмея принята не была, и он сопровождал Черчилля в обратном плавании из Нью-Йорка, а Брук, отдохнув на рыбалке в Канаде, летел в Британию сам. Нервы всех участников были на пределе, и сентябрьский визит стал последней поездкой британцев в Северную Америку во время войны.

Как и в 1944 году, в следующем, 1945-м, Черчилль и Рузвельт были вместе только на одной конференции. Недельный, с 4 по 11 февраля, саммит Большой тройки в Ялте разительно отличался и от Второй Квебекской конференции, и от любых других встреч времен войны. Сталин отказался выезжать из СССР и предложил курортный город на берегу Черного моря в Крыму. «Худшего места мы не могли бы найти, даже если бы искали десять лет», – язвительно заметил Черчилль. Рузвельт, несмотря на свое ухудшающееся здоровье, приехал и председательствовал на пленарных заседаниях. Общественность – в США и в других странах – пребывала в неведении, местопребывание президента в течение трех недель после его инаугурации на четвертый срок было загадкой. Как пишет Черчилль в своих мемуарах, Рузвельт перед саммитом выглядел «слабым и больным». После Ялты они оба полетели в Египет, в Александрию, где реакция премьер-министра на состояние президента была и вовсе похоронной: «Президент казался почти безжизненным и очень хрупким. Мне показалось, что он едва сохраняет связь с жизнью». Это была последняя встреча двух лидеров. Впервые они встретились на борту линкора в августе 1941 года, а последний их разговор состоялся на борту другого военного корабля три с половиной года спустя – подходящее место для прощания двух старых морских волков. Горькая ирония истории заключалась в том, что по мере укрепления военной и политической мощи Соединенных Штатов личная способность Рузвельта управлять своей страной заметно ослабевала.

Рузвельт умер 12 апреля, через сорок четыре дня после возвращения в Белый дом, по завершении изнурительного, покрывшего тысячу четыреста миль и продолжавшегося тридцать шесть дней путешествия. Телохранитель Черчилля Уолтер Генри Томпсон описал незабываемую сцену реакции премьер-министра на эту новость. Придя по срочному (в три часа утра в пятницу 13 сентября) вызову в спальню Черчилля, он увидел своего подопечного, охраной которого он ведал многие годы, нервно вышагивающим по комнате. Как вспоминает Томпсон, премьер-министр безостановочно говорил о Рузвельте – плакал, вспоминал, улыбался, перебирал день за днем их встречи, пересказывал разговоры, сожалел о несделанном и несказанном, задавался вопросом, что означали те или иные