Читать книгу - "Война и общество - Синиша Малешевич"

(Morris, 1965; Smaldone, 1977). Военные победы и постоянное присутствие внешней угрозы не только сыграли важную роль в создании халифата Сокото как государства, обладавшего централизованной и хорошо организованной политической властью, способной контролировать большую часть своей территории, собирать налоги и пополнять армию новобранцами, но и способствовали экономическому процветанию и художественному развитию региона (Smaldone, 1977). Резкое и быстрое расширение империи зулусов на юге Африки в начале XIX века оказало огромное влияние на весь регион, вызвав демографические потрясения и масштабную миграцию (мфекане). Империя Чаки опиралась на исключительную поддержку прекрасно организованной военной машины, которая строилась за счет особой системы призыва и формирования полков-когорт по возрастному принципу (тбутхо). Службу в армии должен был нести каждый мужчина до достижения 40 лет. Строгое разделение военных и гражданских лиц (например, запрет на брак до выхода в отставку, постоянное пребывание солдат на казарменном положении), регулярно проводимые учения, форсированные марши, хорошо организованная логистика и развитая полковая культура (каждый полк имел свое название и знаки отличия) сделали армию зулусов образцом военного профессионализма и дисциплины.

Кроме того, внедрение новых видов вооружения, таких как копье с длинным, расширяющимся, похожим на меч наконечником (иклва) и большие тяжелые щиты, использование нового атакующего построения («рога буйвола») и новой тактики ближнего боя, а также ставка на быстрые внезапные нападения и засады – все это произвело революцию в характере ведения боевых действий в доколониальной Африке (Keegan, 1994: 28–32). Как утверждает Моррис (Morris, 1965: 17), военные изобретения Чаки изменили характер африканской войны, превратив ее из «ритуального обмена колкостями с минимальными потерями в настоящий метод порабощения путем массового истребления». Подводя итог, следует сказать, что слабость расположенных к югу от Сахары государств Африки была обусловлена не только внутренними причинами, но и тем фактом, что их военное развитие было затруднено скоростью и масштабами европейской колониальной экспансии.

Латинская Америка

Колониальное наследие сыграло главную роль и во взаимосвязи между военными действиями и социальным развитием в Латинской Америке. Произвольный характер границ, который был одним из важных факторов нестабильности африканских государств, в той же степени проявился в Южной и Центральной Америке. Отсутствие культурной однородности, глубокое протоклассовое и статусное разделение, жесткая поляризация между белым и креольским населением имперских центров, с одной стороны, и туземцами, живущими на периферии Южной и Центральной Америки, имеют очевидные аналоги в европейских колониях Африки и Азии. Однако есть и важные различия. Во-первых, процессы европейской колонизации, а также последующей деколонизации в Латинской Америке оказались гораздо более медленными и затяжными, чем в других странах. Завоеватели из Испанской и Португальской империй рассматривали свои владения в Латинской Америке как неотъемлемые и неделимые части своих империй, не делая особых различий между колониями и основной территорией. Как следствие, «войны за независимость привели к образованию фрагментов империи, но не новых государств». В институционализации границ в 1820-х годах не было ни экономической, ни политической логики… Новые страны являлись, по сути, мини-империями со всеми слабостями, присущими подобным политическим образованиям» (Centeno, 2002: 25). Во-вторых, культурное и языковое сходство «белых» и креольских центров метрополии оказало пагубное влияние на процессы государственного и национального строительства, в результате чего националистическое движение Боливара начала XIX века хотя и не имело четкой культурной основы, но было представлено как общественный подъем, охвативший весь континент. Это лучше всего иллюстрирует тот факт, что Боливар считается отцом нации в большей части стран Латинской Америки (то есть одиннадцать наций признают своим одного и того же национального героя), и «в каждом городе, кроме Монтевидео и Асунсьона, установлен огромный памятник “либертадору” – Симону Боливару» (Centeno, 2002: 213). Однако гораздо более длительный, чем в Африке, период независимости не привел к усилению государственной стабильности. Напротив, эпоха, начавшаяся после обретения независимости, характеризовалась применением чрезмерной силы и высоким уровнем милитаризма, из-за чего Южная и Центральная Америки до сих пор воспринимаются как регион, охваченный войнами и насилием.

Тем не менее, несмотря на распространенный образ южно- и центрально-американских государств как склонных к насилию и репрессиям, они являются откровенно слабыми. Следует также отметить, что межгосударственные войны в этом регионе случались гораздо реже, чем на любом другом обитаемом континенте. Важнейшей особенностью коллективного насилия в Латинской Америке является то, что оно, как правило, происходит внутри государств, а не между ними. Как утверждает Мигель Сентено (Centeno, 2002: 35), «Латинская Америка пережила низкий уровень милитаризации, организации и мобилизации человеческих и материальных ресурсов для потенциального использования в военных целях. Латиноамериканцы часто пытались убивать друг друга, но они, как правило, не пытались делать это целью организации своих обществ». Другими словами, как и в случае с Африкой, отсутствие затяжных межгосударственных войн и преобладание внутригосударственного насилия оказались пагубными для политического, экономического и социального развития латиноамериканских государств. Вместо того чтобы укреплять административную и военную мощь государства, подавляющее большинство из тех войн, которые велись в регионе, наносили ущерб процессам государственного и национального строительства. Гражданские войны, местные и региональные восстания, перевороты и революционные потрясения привели к расколу политической власти и в значительной степени разрушили гражданскую администрацию. Относительно изолированное географическое положение региона, которое могло бы стать основой для геополитической стабильности, как и в случае с Японией, на деле оказалось пагубным, поскольку отсутствие внешнего врага лишь способствовало распространению внутренней нестабильности и без того в слабых государствах. В отличие от ранней Западной Европы, где многополярная система через межгосударственные войны обеспечивала «органическое» развитие и как таковая могла служить генератором экономического и политического прогресса, разделение Латинской Америки на государства являлось искусственным, колониальным наследием, которое не принесло государствам ни организационной, ни идеологической пользы с точки зрения развития их военного потенциала. Хотя государства Южной и Центральной Америки были склонны к ведению пограничных споров, лишь немногие из этих конфликтов приводили к серьезным вооруженным столкновениям. Как указывают Гохман и Маоз (Gochman и Maoz, 1990), только 5 % милитаризованных споров латиноамериканских государств в период с 1816 по 1976 год переросли в реальные войны, в то время как в Европе эта статистика составляет ошеломляющие 62 %.

В частности, данный регион оказался «не приспособлен к логистическим и культурным преобразованиям, вызываемым международными конфликтами. И наоборот, внутренние конфликты часто отражали неспособность зарождающихся государств установить контроль над соответствующими обществами» (Centeno, 2002: 65). С момента обретения независимости в 1820-х годах большинство латиноамериканских государств были больше похожи на города-государства, управляющие мини-империями, чем на национальные государства европейского типа. Их армии в основном оставались очень малочисленными и финансировались из мизерных оборонных бюджетов. Кроме того, они отличались низким уровнем профессионализма и отсутствием