Читать книгу - "Речной князь 7 - Тимофей Афаэль"

— Ведаю.

— И что ж — не боишься? Посадить на Глебов городец Глебова сотника?

— Не боюсь. — Я поглядел ему в глаза. — Ты роту дал — при всех. Человек, что до седых волос кресты не ломал, и роту не сломает. Был бы ты вертлявый — сидел бы ты у меня гребцом. Вертлявые в старшие не годятся.

Гудим усмехнулся — впервые на моей памяти, и рубец на пол-лица собрался складками.

— Складно судишь. — Он встал и разом заполнил собой пол-избы. — Добро, Кормчий. Сяду. Только уговор: княгиню с волчатами не замай… — он осёкся, — с детьми, то бишь.

— Уговор уже сделан. При всём дворе. Твоё дело — чтоб его никто не порушил, пока меня нет.

— Вот это по мне, — сказал Гудим. — Это устерегу.

Вышел я от тиуна уже в сумерках. Городец засыпал непривычно шумно — по дворам ещё гуляла радость возвращения. У пристани горели наши костры, и Гнус травил у огня байку про очередного сома в три сажени.

Я спустился к воде, положил ладонь на мостки — по привычке, на сон грядущий послушать реку.

И река принесла мне гостя.

Увидел я лёгкую лодчонку в куширях. Стояла она там, притаившись у берега. В таких кустах ночью нечего делать ни рыбаку, ни путнику. Значит, подошла в сумерках.

Только я её принялся разглядывать, как она выметнулась на чистую воду и пошла вверх в четыре весла.

Насмотрелись, стало быть. Сосчитали в сумерках флот, костры, стоянку — и побежали докладывать. А хозяин у верхних поворотов один.

Изяслав.

Я постоял, слушая, как тает наверху торопливый перестук вёсел. Гнаться ночью за лёгкой лодкой смешно, да и незачем. Пусть докладывают и князь узнает, что снизу пришёл флот под чёрным флагом. Посчитает, подумает и решит, выходить ли поглядеть самому.

Я тебе даже время на раздумья дам, князь. У меня по соседству ещё одно дело есть.

Глава 2

Наутро после Крутца я думал, что дойдём быстро.

Река думала иначе.

По моим прикидкам от Крутца до Твердцы было рукой подать: вон волока, вон приток, день хода. В той жизни у меня были карты с милями, лоции и лаг за кормой. В этой расстояние мерили словами «дён несколько, коли Бог даст», и я, дурак, считал это темнотой. А это была честность. Против течения, с гружёными по борта лодьями, с высадками — река тянулась и тянулась, поворот за поворотом, и к полудню второго дня я перестал спрашивать себя, скоро ли, и стал просто идти.

Местные Бога в долю берут не зря. У него тут, похоже, свой мыт — временем.

Зато берег платил разнообразием.

Сперва кончилась Глебова волость. Как-то резко оборвалась без межевого столба. Веси по берегам пошли реже, потом пропали вовсе, и с версту тянулся один лес да глубокие и старые бортные знаки на соснах. Это была спорная межа. Пустая полоса, которую никто не пашет, потому что за неё режутся — и потому на ней самые жирные борти.

Потом пошли лоскуты разной чужой земли.

Первым выгреб боярин. Мы его лодку услышали загодя — вернее, я услышал даром, а потом и остальные. С неё нам орал толстый мужик в добром кафтане. Он стоял на носу дощаника, махал шапкой и орал «дозвольте слово молвить» ещё саженей за сто. Дозволили. Боярин — Творимиром звался, вотчина о тридцати дворах по правому берегу — взобрался к нам, отдышался, поднёс хлеб и с ходу, не переводя духу, заложил всех соседей разом. И что князёк с Каменного ручья Глебу тайно овёс возил, и что попы с погоста мимо всякого мыта торгуют воском, и что на той стороне Изяславовы людишки в его, Творимировых, бортях озоруют.

— А ты сам-то чей будешь? — спросил я, когда он иссяк.

— А я, батюшка… — Он поморгал. — Я ничей. Я сам по себе, вотчинный. Глебу, правда, платил за тишину… так то не по любви, по нужде!

— Ну вот, а мне не плати. Ни по любви, ни по нужде.

— А… — Боярин открыл рот и закрыл. Такого поворота у него в голове не было. — А за тишину?

— А тишину я тебе даром дам. Вместе с советом. — Я наклонился к нему. — Про соседей ты мне сейчас складно пел. Так вот, Творимир: ежели ты и про меня кому так же запоёшь — я ведь узнаю. Река всё доносит.

Боярин с настила нашего съезжал спиной вперёд и кланялся до самой воды.

— Первый друг новой власти, — сказал Волк, глядя ему вслед. — Заметь, Кормчий: предатели всегда успевают первыми.

— На том и стоят.

За боярской вотчиной, у Каменного ручья, стоял княжий городец — три двора и тын. Ворота его заперли при нас со стуком, слышным через реку, с лязгом засова, и всей возможной решимостью. Над тыном заметались головы — и пропали. Городец приготовился к осаде.

— Гля, — восхитился Гнус. — Заперлись!

— От нас? — Бес привстал у борта, оглядел наш флот, потом тын. — От нас, что ль, заперлись⁈

Осаждать три двора я не собирался — я и хода сбавлять не собирался. Но Бес уже сложил руки трубой:

— ЭЙ! НА ТЫНУ! Вы чего это⁈

Тишина. Потом из-за тына, сдавленно отозвались:

— А ничего!

— Как ничего! Заперлись же!

— И чего⁈ Имеем право! Городец, чай!

— Так может, вам подсобить⁈ — заорал Гнус, давясь смехом. — Может, вам тын подпереть, чтоб страшнее⁈ Или осаду вам изладить по-людски, чтоб не зря запирались⁈ Мы мигом!

За тыном посовещались.

— Не надо осаду! — крикнули оттуда, и голос дал петуха. — Ты, это… вы плывите себе! Мы вас не трогаем!

— ОНИ НАС НЕ ТРОГАЮТ! — Бес лёг на планширь и стонал. — Кормчий, слыхал⁈ Ты плыви, они нас пощадили!..

Палуба ржала. За тыном стало тихо — той особой тишиной, в которой до людей доходит, как они выглядят. Потом засов лязгнул обратно, ворота приоткрылись, и к воде, красный, как варёный рак, вышел дядька, а за ним — мальчишка-князь. Юнец лет четырнадцати, белый, торжественный, в отцовой, не по плечам, броне. Следом скрипела телега с данью: меха, мёд, круги воска.

Я сошёл на берег с Волком и Бесом.

Мальчишка при виде